Обед с Ахтемом Сейтаблаевым

Знаменитый режиссер с крымскотатарскими корнями предвкушает свою ближайшую премьеру — фильм Киборги, рассказывает, чем живут друзья и родные в Крыму, признается в ушедшей любви к Никите Михалкову и ест пиццу

Екатерина Иванова,
Ольга Духнич

На обед с НВ режиссер, актер и телеведущий Ахтем Сейтаблаев приезжает что называется с корабля на бал: утром он вернулся в Киев из Львова, а в 12:40 уже переступает порог столичного ресторана Тарантино Italian & Grill, где его поджидает НВ.

— Ахтем, — улыбаясь, режиссер протягивает руку для приветствия.

Он садится за стол, признается, что голоден и, почти не глядя в меню, просит официанта посоветовать какой‑нибудь салат.

— Только без чеснока и лука, а то мне еще сегодня целоваться, — заговорщицки сообщает Сейтаблаев.

В итоге он останавливается на салате с телятиной гриль и двойном морковном фреше. Для себя я заказываю греческий салат с запеченным перцем и томатный сок.

Сейтаблаев — первый крымскотатарский режиссер и актер, получивший известность как в Украине, так и за ее пределами. В 2013 году он снял фильм Хайтарма о депортации крымских татар из Крыма в 1944 году. Лента принесла ему первую известность, которая увеличивалась по мере участия Сейтаблаева в сериалах, а также телевизионном шоу Танці з зірками на телеканале 1+1, где он неожиданно для себя дошел до финала.

Теперь режиссер пребывает в предвкушении 6 декабря, когда на экраны выйдет снятый им фильм Киборги — о защитниках Донецкого аэропорта. Сценарий к ленте написан по воспоминаниям самих воинов, а у каждого героя есть свой прототип.

— Ты можешь снимать большое кино, а знать тебя будут по сериалам и танцам, — добродушно иронизирует Сейтаблаев.

Произнося эту фразу, ему приходится перекрикивать музыку. Наконец Сейтаблаев не выдерживает: “Ну это же невозможно!” Он поднимается из‑за стола и идет просить персонал ресторана, чтобы уменьшили звук.

Сейтаблаев загорелся снять историю обороны Донецкого аэропорта еще в 2014 году, когда записывал программу об украинских героях фронта Хоробрі серця, которую вел на телеканале 1+1.

— Это военная драма, и там, конечно, будет много батальных сцен, но все же это фильм не про войну, а про мир, который рождается внутри этой войны, — рассказывает о своей ленте Сейтаблаев. — Там много непростых диалогов между героями. Для меня было важно показать, чем они живут, о чем думают, о чем мечтают.

Специально для съемок в павильоне под Киевом были возведены декорации Донецкого аэропорта. Бутафорская конструкция вышла настолько правдоподобной, что некоторым бойцам, в реальности пережившим осаду, становилось не по себе, едва они оказывались внутри нее.

— Когда Андрей Гречанов [начальник разведки 81‑й десантно-штурмовой бригады, прошедший ротации в аэропорту], позывной Рахман, мне сказал, что он будто пятый раз побывал там, мы, как бы цинично это ни звучало, с облегчением выдохнули: значит, получилось создать достоверную атмосферу.

— Вам не кажется, что вы рано взялись за экранизацию? — спрашиваю я. — Война еще идет.

—  Я точно знаю, насколько важно каждому из тех, кто на передке, знать, что о них помнят, — чеканя каждое слово, говорит Сейтаблаев. — Я ведь не открою тайны, если скажу, что в Киеве многие живут так, будто войны нет. Возникает ощущение двух параллельных миров.

Сейтаблаев вроде бы завершил свою мысль, но через секунду вновь возвращается к ней:

—  И зачем мне ждать десять лет, чтобы сказать, что на Донбассе есть российские кадровые военные? Или что это не гражданская война? Смысл? Боюсь, чтобы не было поздно.

— А вы не боитесь, снимая патриотическое кино, превратиться в позднего пафосного Никиту Михалкова?

—  Я обожал этого режиссера, — признается Сейтаблаев. — Конечно, в такого мерзавца, в которого он превратился сейчас, мне бы не хотелось превращаться — ни в творчестве, ни в жизни.

Он вновь морщится, глядя куда‑то вглубь заведения: музыку если и приглушили, то почти незаметно.

— А где себя комфортнее чувствует Сейтаблаев — перед камерой или за ней? — возвращаюсь я к интервью.

—  Если попадаешь к хорошему режиссеру, который знает, чего он хочет, ты отдыхаешь, получаешь кайф, — отвечает артист. — Режиссура — другое, но там свое удовольствие. Когда ты видишь, как на твоих глазах рождается мир, о котором ты мечтал, чувствуешь себя демиургом.

Нам приносят еду. Глядя на скромную порцию салата, Сейтаблаев решает заказать еще и пиццу. Пользуясь паузой, я спрашиваю его о Крыме, куда мой собеседник попал уже выпускником школы — как раз тогда крымские татары массово возвращались на родину.

— С самого первого взгляда любви не случилось, — честно признается Сейтаблаев.

Выросший на рассказах родителей о прекрасном полуострове, где, как в Рио, “горы, море, пальмы и люди в белых одеждах”, он, попав в Симферополь, поначалу был разочарован.

— Все вокруг советское, убогое, моря нет, гор тоже. Грусть-тоска, — вспоминает он свои первые впечатления.

Чувство дома пришло чуть позже, в Бахчисарае.

— Подъезжая к городу, я уловил запах лаванды, с тех пор для меня это запах родины.

— Как сейчас чувствуют себя ваши родные в Крыму? — возвращаю я своего собеседника в настоящее.

— Общая температура по палате — если не депрессия, то ближе к застоявшемуся воздуху, — вздыхает Сейтаблаев.

Он не скрывает, что просит родных об одном — не выпячивать свою гражданскую позицию. “Потому что очевидно, что за этим последует”, — режиссер вспоминает еженедельные обыски и аресты, которые проводят оккупационные власти среди крымских татар в Крыму.

— А если говорить о крымских татарах, которые уехали? Чем они занимаются? Как устроились? — допытываюсь я.

—  Мы же, как евреи, имеем долгий опыт выживания и самосохранения, — горько улыбается Сейтаблаев. — Поэтому большая часть переехавших нашли себя здесь и вполне успешны.

Впрочем, тут же замечает: крымским татарам еще есть чему поучиться у евреев.

—  Например, стремиться стать лучшими в своем деле, максимально себя реализовать, поддерживать друг друга хотя бы потому, что нас слишком мало, чтобы тратиться на лень и ссоры, — объясняет свою мысль Сейтаблаев. — Все это должно стать национальной идеей.

Откладывая вилку с ножом, режиссер выдвигает еще одну идею — мстительную:

—  Я бы хотел, чтобы у нас появился наш собственный крымскотатарский Моссад. Чтобы было понятно: свои коллаборанты в Крыму будут наказаны в первую очередь.

— Вам когда‑нибудь угрожали из оккупированного Крыма в связи с вашей деятельностью сегодня?

—  Мне лично нет, но, бывает, всякие дурачки пишут разное. В Мариуполе, например, какой‑то из местных пророссийских сайтов из‑за Киборгов назвал меня Гитлером. В их понимании это же почти комплимент, да? — улыбается мой собеседник.

После оккупации Крыма Россией Сейтаблаев не только отказывается сниматься в российских сериалах, но и отвергает предложения съемок в украинских фильмах, которые снимаются на два рынка — украинский и российский.

— Такая практика до сих пор существует? — удивляюсь я.

— Представьте! — восклицает режиссер. — Бабло побеждает.

Появляется официант с пиццей и тарелками, и я жестом даю ему понять, что мне тарелка не нужна.

— Сопротивляется, — шутливо комментирует официанту Сейтаблаев, кивая в мою сторону. — Не знаю, может, пытать ее?

Вместо пиццы я прошу принести эспрессо, и мы продолжаем разговор о кино.

Первую реакцию рынка с уходом российского сериального продукта Сейтаблаев описывает как шок, затем последовал бурный рост.

—  Теперь украинские актеры, которых раньше брали на вторые роли, вышли на главные. И блистают в них не только столичные звезды. Впервые стали интересны таланты из регионов. Я, когда проводил пробы Киборгов, открыл для себя как минимум 30 новых имен очень талантливых актеров.

— А если говорить о меркантильных вещах, гонорары актеров в украинских сериалах меньше, чем в российских? — допытываюсь я.

—  Разве что у мегазвезд, таких как Ада Роговцева или Алексей Горбунов, но эти люди уж точно о российских деньгах горевать не будут. Родину в карман не положишь, — твердо заявляет Сейтаблаев.

Он тут же вспоминает, что украинское кино и в том числе сериалы в 2018 году получат из госбюджета 520 млн грн — в четыре раза больше, чем в 2017‑м.

—  Никогда еще столько не давалось на индустрию! — восклицает режиссер. — Если раньше в лучшем случае тратилось $ 30 тыс. на серию, то теперь режиссеры могут рассчитывать на $ 60 тыс., а за эти деньги уже можно снимать достойный продукт, в том числе дорогие костюмированные исторические фильмы.

Тут же Сейтаблаев замечает, что в Украине, которая вкладывает деньги в национальное кино, пока не хватает кинотеатров: в сумме их около 500. А при небольшом количестве площадок конкурировать с американским и европейским кинематографом украинскому продукту чрезвычайно сложно.

— Если государство выделяет серьезные деньги на создание своего кино, следующий логичный шаг — ввести хотя бы временные квоты на прокат этого фильма в кинотеатрах страны.

Большая часть пиццы остается нетронутой. И я, делая последний глоток кофе, спрашиваю Сейтаблаева про театр. Вопрос ему, награжденному главной украинской театральной премией Киевская пектораль, явно нравится, и режиссер тут же заявляет, что театр переживает своей ренессанс.

—  В обществе созрел вопрос о самоидентификации: кто мы? В этой ситуации человек подсознательно ищет для себя какие‑то маяки — эмоциональные, моральные и смысловые. А театр — это одно из мест, где человек может найти их разом, — философствует Сейтаблаев.

И тут же довольно добавляет:

—  Сегодня театральные залы полны. Я испытываю неимоверное удовольствие, когда мне сложно выбить для своей дочери лишний приставной стульчик.

Впервые за все время беседы Сейтаблаев смотрит на часы и спохватывается: “Атас! Меня там люди уже ждут”.

Он просит счет и не позволяет мне его оплатить. “Потом как‑нибудь”, — улыбаясь прощается он.