Женское лицо войны

Нередко в годы оккупации пример небывалого мужества подавали женщины. Вот три необыкновенные истории, когда материнский инстинкт оказался сильнее просто инстинкта

В двери киевского дома по улице Покровская, 7, где жил православный священник, постучалась молодая женщина. Она попросила приютить ее 10‑летнюю дочку Иру. Ничего необычного, если бы не три “но”. 1. Женщину звали Изабелла Наумовна Миркина — она еврейка. 2. Дело было в первых числах октября 1941 года в оккупированном нацистами Киеве, то есть через несколько дней после массового расстрела евреев в Бабьем Яре. И то, что муж Изабеллы — русский, никак не смягчало ее ответственности перед Третьим рейхом. 3. Дом священника Алексея Глаголева находился рядом с полицейским участком и немецким военным госпиталем. За укрывательство евреев ему и его семье грозила смертная казнь. И все‑таки Глаголевы рискнули.

Из воспоминаний Миркиной: “Татьяне Павловне (жена Алексея Глаголева) пришла в голову отчаянная мысль: отдать свой паспорт и метрическое свидетельство о крещении мне. На паспорте вместо фотокарточки Татьяны Павловны нужно было поместить мою фотокарточку. К счастью, такая операция облегчалась тем, что паспорт по краям обгорел и был залит водой при гашении пожара, бывшего в квартире Глаголевых. Печать на нем была неясная и расплывчатая. Операция с заменой фотографии удалась. В селе у знакомых крестьян я проживала под именем Глаголевой 8 месяцев”.

Это был самый христианский поступок в моей жизни
Антонина Шибак

Как раз в этот период дом Глаголевых навестил гестапов­ский патруль. Так как у Татьяны Павловны не оказалось паспорта, ее решили препроводить в участок. Оттуда обычно уже никто не возвращался. “Едва-едва удалось их упросить оставить жену в покое, — вспоминал Алексей Глаголев. — Удостоверив свидетельскими показаниями ее личность”.

В селе Злодиевка (подходящее название для продолжения сюжета), в котором проживала Миркина по документам Татьяны Глаголевой, к странному новоселу стали по‑злодиевски присматриваться. Вызывали в сельуправу. Задавали вопросы. Интересовались аусвайсом и прочими тонкостями биографии. И тогда Изабелле пришлось снова поздно вечером постучаться к семье Глаголевых, к тем, кто во время нацистской оккупации в Киеве уже укрывал ее дочку и несколько еврейских семей. Да и не только их. Здесь жила жена красного командира с шестью детьми, на которую донесли куда надо (точнее, куда не надо) соседи с Печерска.

К Глаголеву за помощью также обратилась киевская семья Димитрия и Полины Пасечных, а с ними мама жены — Евгения Шевелева. Преследуемые, независимо от их национальности и веры, находили временное убежище под крышей Глаголевых. Чтобы спасти людей от принудительных работ в Германии или от смерти, Алексей Глаголев выдавал им справки о том, что они являются певчими, пономарями и сторожами в Покровской церкви. Осенью 1943 года Алексей с сыном Николаем были арестованы. К счастью, им удалось бежать.

12 сентября 1991 года специальная комиссия, возглавляемая членами Верховного суда Израиля, присвоила Алексею и Татьяне Глаголевым, а также их дочери Магдалине почетное звание — Праведники народов мира. В честь них в Иерусалиме в Мемориальном комплексе Катастрофы и Героизма, Яд Вашем высажены деревья на Аллее праведников. 8 октября 2000 года этого же почетного звания был удостоен и сын Глаголевых Николай.

Немцы пришли в Симферополь 1 ноября 1941 года. Так начинает свой короткий рассказ Екатерина Данова, в девичестве Рина Фельдман. Вскоре всех евреев города привели к феодосийскому шоссе и там приступили к расстрелу.

— Это был своеобразный симферопольский Бабий Яр, — вспоминает спасшаяся из крымского ада Екатерина Данова. — Когда мы туда пришли, там уже дня два расстреливали. Папа нес новорожденную девочку, а мама вела меня. Мы подошли к месту, так вот женщины, которых насильно пригнали рыть рвы, стояли поодаль дороги. Мама в отчаянии силой выбросила меня из толпы. Меня кто‑то подхватил, и мы побежали, затем влетели во двор. Влетели в комнату. Женщина впихнула меня в шкаф и закрыла дверцы. В этом шкафу я просидела два с половиной года. У женщины был муж, пятилетний сын и парализованная свекровь. И этого пятилетнего мальчика не выпускали полгода на улицу, чтобы он не проговорился.

Немцы издали приказ: если у кого‑то в доме найдется спрятанный еврей, вся семья будет повешена. И действительно, на улице Пушкинской и Советской все фонари были увешены людьми. Они рисковали.

Рисковала и мама Кати Мария Фельдман. Кто‑то заметил, что она вытолкнула из толпы ребенка, и сдал женщину гестаповцам. В гестапо Марию пытали, требуя выдать, где и кому она передала дочку. Мать осталась несгибаемой. Когда Крым был освобожден от нацистов, каким‑то немыслимым путем ребенку передали от мамы записку. Вот ее содержание:

“Жизнь моя, счастенько родненькое, крошка дорогая, не волнуйся. Видишь, я здорова. Посылаю свои вещи, так как набрала свои вещи, а здесь все дают, что надо. Тяжело таскать. Не верь слухам. И не тревожься. Поработаем и отпустят. Пока будь умницей. Слушайся и смотри за собой. Тебя добрые люди спасут. Слушайся их во всем и люби их. Не плачь, ты обещала. Так смотри же, помни. Желаю счастья. Береги себя и не болей. Папа тоже хорошо устроился. Не думай о нас. Мама”.

“Папа тоже хорошо устроился” — то есть папу к этому времени уже расстреляли. Мама “хорошо устроилась” чуть позже.

Чета, что спасла девочку, Екатерина Колесникова и Сергей Данов, были связаны с местным подпольем. В марте 1944‑го после провала им пришлось бежать к партизанам в Зуйские леса. С ними ушла и 14‑летняя Рина. Ни спасение ребенка, ни факт активного сопротивления никак не разжалобил советскую власть. А Сергей Данов имел перед ней страшный как по тем временам “грех” — он был крымским армянином.

Согласно постановлению государственного комитета обороны от 2 июня 1944 года, кроме татар, с территории Крымской АССР должны быть депортированы болгары, греки и армяне. НКВД обязывалось направить этих “немецких пособников” для расселения в сельском хозяйстве и на промышленных предприятиях РСФСР, Казахской ССР и Башкирской АССР. Но это уже другая история.

В годы оккупации львовянка Антонина Шибак была вынуждена работать прислугой в доме немецкого офицера. Это было относительно безопасно. Но над ее подругой Ривкой Холландер нависла смертельная угроза. Всем евреям было приказано прибыть в гетто, откуда уже был только один выход — в могилу. Тоня предложила Ривке не идти в гетто, а переждать, спрятаться в каморке для прислуги в квартире немецкого офицера за платяным шкафом. Отличное место, куда никогда не придут с обыском. Когда хозяева квартиры были дома, Ривка неподвижно сидела в этом укрытии. Со временем жить в квартире нациста стало слишком рискованно. Антонина перепрятала Ривку в более надежное место и все годы оккупации заботилась о ней. В 1989 году группа израильских школьников приехала в Польшу, где тогда жила уже престарелая Антонина Шибяк. Ребята спросили Праведницу: зачем она это сделала?

Антонина ответила, что накануне войны Ривка вышла замуж. Новобрачного почти сразу же призвали в Красную армию. Ривка всегда носила в карманчике его фотографию, так как безумно любила своего Натана. “Я пообещала, что спасу ее и буду о ней заботиться, чтобы они смогли встретиться, когда окончится война. Это было самым христианским поступком в моей жизни”, — пояснила Антонина.