Уроки украинского

В 1928 году власти советской Украины утвердили новые нормы правописания языка титульной нации, а затем большую часть ученых, работавших над правописанием, репрессировали по сфабрикованным обвинениям

Олег Шама

22 ноября 1925 года академик Сергей Ефремов вернулся в Киев из Харькова, тогдашней столицы УССР, где он участвовал в комиссии по составлению новой редакции украинского правописания. Его очередная командировка вместо обещанных трех дней растянулась на две недели, и ученый с негодованием записал о заседании в дневнике: “Говорили, не слушая друг друга, размазывали десятый раз то, что только что было сказано, или часы тратили на дела, ясные как день Божий”.

Шел третий год украинизации, и неразбериха, которая возмущала Ефремова, то и дело сваливалась на головы обычных граждан.

Случилось так, что в конце апреля 1923‑го XII съезд Российской компартии в Москве принял постановление о коренизации — указание центра использовать национальные языки в образовании и госуправлении в республиках, а также усилить тамошние ряды коммунистов местными кадрами. Русские на тот момент составляли более половины населения СССР, а Кремль стремился расположить и приобщить и другие народы к большевистским порядкам.

Харьковская партийная верхушка, зная об этих планах, сыграла на опережение: за две недели до съезда она объявила официальный курс на украинизацию. Предполагалось, что к 1 января 1926 года все партийцы и госслужащие, не владевшие украинским языком, должны были его выучить. В противном случае им грозило увольнение. Во всех учебных заведениях украинский становился обязательным к изучению.

Также начался бум периодики на государственном языке, а те издания, что выходили на русском, должны были перейти на украинский. Хотя за нацменьшинствами оставалось право на преподавание родного языка в школах и на издание своей прессы.

Однако коренизация таила немалую опасность для ее флагманов. Любое заметное усердие в этой сфере вскоре начинало восприниматься как контрреволюционный национализм. А его поборникам были уготованы тюрьмы и лагеря.

Самым националистическим считалось правописание 1928 года, составлением которого занимался нарком (министр) образования Николай Срипник. Пик его травли коллегами по партии пришелся на 1933 год, что и подтолкнуло украинизатора к самоубийству. Хотя почти все его оппоненты несколькими годами позже оказались в застенках НКВД, а большинство из них были расстреляны — тоже за национализм.

В 1924‑м наркомат образования УССР возглавил Александр Шумский. В том же году вышел первый том русско-украинского словаря. Его редакторами были академики Агатангел Крымский, владевший на разных уровнях 60 языками, и литературовед Сергей Ефремов. В их команду входили также филологи Григорий Голоскевич и Всеволод Ганцов.

До 1929 года вышло три тома словаря — до буквы П. Работу над следующими томами пришлось прекратись из‑за массовых арестов по сфабрикованному делу Союза освобождения Украины. Тираж четвертого тома был полностью уничтожен в 1933 году. К тому времени были сосланы в лагеря все его авторы, кроме Крымского — его арестуют в 1941‑м.

Из всех составителей словаря сталинский террор удалось пережить только Ганцову, у которого ГУЛАГ отобрал 17 лет.

Но в середине 1920‑х украинистика переживала настоящий всплеск. В Киеве открылся Институт украинского научного языка во главе с математиком Григорием Холодным. Елена Курило подготовила пять томов научной терминологии.

Выбросили неизвестно за что букву Щ, а затем вновь восстановили ее в правах
Сергей Ефремов,
академик, член комиссии по правописанию

На заседании Всеукраинской академии наук (ВУАН) в ноябре 1928 года Холодный высказался: “Когда несомненной аксиомой становится формула, что хорошая научная терминология — признак культурной зрелости народа, то для нас не меньшую очевидность имеет формула обратная: развитию науки и ее усвоению в большой степени должен способствовать хороший научный язык”.

В театрах звучали оперы на украинском языке в переводах Людмилы Старицкой-Черняхивской. Знаменитый российский тенор Леонид Собинов, отправляясь на гастроли в Харьков в 1927 году, разучивал либретто опер европейских композиторов на украинском. Певец тогда записал в дневнике: “Когда я получил перевод Лоэнгрина [опера Рихарда Вагнера] на украинском языке, сев за рояль, спел и невольно закричал: да это же звучит совсем по‑итальянски!”

Ученые, принимавшие участие во всех этих начинаниях, постоянно дискутировали и даже ссорились, не подозревая, что через несколько лет в их высказываниях следователи Объединенного госполитуправления (ОГПУ) найдут антисоветчину и даже признаки заговора против Иосифа Сталина.

ХОТИМ СВОЕГО! Школьный книжный парад, Харьков, начало 1930-х

Фото: ЦКФА имени Пшеничного

Русско-украинский словарь сразу вызвал бурю эмоций в научной среде, а затем и у служащих, обязанных сдавать экзамены по национальному языку. Некоторые слова многих удивляли: индюк — гиндик, вертикаль — сторч, одним из вариантов перевода слова “аберрации” было збочення.

Алексей Синявский писал о словаре: “Наличие жаргонизмов, которые противоречат украинскому языку. Некоторые из них, возможно, впервые появляются в словаре и, вероятно, являются выдуманными составителями. […] Составители подают словарь как проект и, возможно, злоупотребляют этим правом”.

В это же время начинается работа над правописанием, предложения по которому, случалось, противоречили словарю. Ученым порой было сложно договориться о том или ином слове. Состав языковых комиссий постоянно менялся, и их работа часто затягивалась, изматывая участников. К тому же в комиссии входили некоторые партийные функционеры, вообще не имевшие высшего образования. К примеру, за работу комиссии отвечали нарком Шумский, имевший диплом Московского народного университета, а также нарком Николай Скрипник, закончивший только один курс Петербургского технологического университета.

Наиболее подробно о том, как проходили заседания правописателей, вспоминает в своем дневнике академик Ефремов. В ноябре 1924‑го он записал: “Сегодня впервые откровенно схлестнулись Крымский и Грушевский, [которому] хочется задержать — в противовес академическому, обязательному — старое галицкое правописание, от которого теперь и сами галичане уже отказались. И вот он на заседании хотел, чтобы академия дала разрешение печатать журнал Украина несколькими правописаниями, в зависимости от авторов. Крымский ответил, что это вещь невозможная. Разгорелись филологические препирательства, вскоре перешли на личные выпады, упомянуто было с обеих сторон, кто кого и когда обругал в печати”.

Через год Ефремов пишет о заседании комиссии по правописанию, которая уже работала в Харькове, следующее: “Поднятием рук решали научные вопросы, часто случайно и случайными голосами, и, только решив, видели, что сделали глупость и надо возвращаться назад. Так, сначала было выбросили неизвестно за какой проступок букву Щ, а затем вновь восстановили ее в правах. Беспорядок и хаос”.

В начале разработки правописания Академия наук предлагала поручить работу над ним трем-четырем филологам и выделить на это 500–600 руб. Предполагалось, что за три месяца уже будут готовы новые языковые нормы. Тогдашний министр образования Шумский ответил: “Много, столько не можем дать”. Когда же Шумского сместили и перевели на второстепенную работу в Москву, а на его место назначили Скрипника, на правописание уже было потрачено 100 тыс. руб.

ТЯЖЕЛАЯ АРТИЛЛЕРИЯ: Нарком Николай Скрипник во время конференции по образованию, конец 1920-х

Фото: DR

В марте 1927‑го Ефремов пишет о Скрипнике, недавно въехавшем в наркомовский кабинет: “Неглубокий, ограниченный и претенциозный субъект. Считает себя оскорбленным: старейший большевик в Украине, он пока не играл первой роли и воспринимает это как обиду. Не прочь, чтобы свою собственную фракцийку в партии создать. Его политика по делам образования — tabula rasa. Поживем — увидим”.

При Шумском количество членов языковой комиссии колебалось в пределах 30 специалистов. Скрипник довел их число до 80.

На заседания в Харьков съезжались участники со всех регионов Украины. Так, Скрипник был уроженцем Ясиноватой (сейчас — в Донецкой области). Частыми гостями были филолог Кирилл Студинский и физик Роман Цегельский из Галичины, входившей в то время в состав Польши. Был приглашен Петр Бузук, украинист из Минска. Кубань представлял юрист Антон Приходько, который затем как глава верховного суда УССР выносил приговоры на процессе вымышленного Союза освобождения Украины.

Постепенно заседания комиссий превратились в коммунистические митинги. В конце мая 1927‑го Скрипник на одном таком симпозиуме заявил: “Каждая буква нашего алфавита, каждая форма грамматики доставались нам в предыдущей нашей истории путем большой политической и классовой борьбы!”

В начале февраля 1928‑го Ефремов пишет: “Еще один факт, хуже анекдота: Скрипник требует новые буквы для дж и дз (z и s). Не считаясь со всеобщими протестами, очень хочется ему их ввести к употреблению. Ему говорят, что не стоит эти буквы вводить, потому что мало слов, где бы их приходилось употреблять. “Мало, говорите? Ну, можно увеличить. Например… например… велю писать — “на Волдзи”, “Геордже”.

Получил перевод Лоэнгрина на украинском — да это же звучит совсем по‑итальянски!
Леонид Собинов,
российский тенор

Нарком образования благоволил к молодым украинским писателям, и не без его участия в стране появилось сразу несколько литературных объединений со своими журналами. Но научная элита относилась к нему со скепсисом. С осуждением в этих кругах пересказывали одно затянувшееся выступление Скрипника. Причем в тот же день наркому надо было ехать в Москву, и несколько раз к нему подходил его секретарь, напоминая, что наркома ждет автомобиль. Тот не унимался, даже когда до отхода поезда оставалось 10 минут. “А, 10 минут... — говорил секретарю Скрипник. — Ну так позвоните на вокзал, чтобы задержали поезд еще на 10 минут”.

Вышеназванные буквы не утвердили, но плян, клюб, лямпа, катедра и прочие подобные слова в правописание от Скрипника проскользнули. Нарком подписал его в начале сентября 1928 года. В марте следующего года правописание утвердила Академия наук. А уже через четыре месяца начались массовые аресты ученых и литераторов, которые в том числе работали и над правописанием.

9 марта 1930 года в помещении Харьковского оперного театра, где еще три года назад пел на украинском языке Собинов, начался процесс по несуществующему Союзу освобождения Украины.

На скамье подсудимых 45 человек — цвет украинской интеллигенции. Среди них: академики Иосиф Гермайзе и Сергей Ефремов, 15 профессоров различных вузов, писатели, редакторы, учителя. Обвинения весьма сомнительные, а порой и абсурдные. Все получили разные тюремные сроки. Позже дело Союза затянет еще 700 человек, и выживут единицы.

Через три года неугодными стали Срипник и подписанное им правописание. Главным застрельщиком травли был назначен Андрей Хвыля, заместитель наркома образования. 30 июня 1933 года газета Вісті ВУЦВК опубликовала главные тезисы его выступления перед работниками образования, где Хвиля обвинил составителей правописания во вредительстве.

“[Они] поставили перед собой задачу искусственно отдалять украинскую культуру от братской русской, создать искусственную отчужденность между ними. Институт научного языка при ВУАН, в котором действовали контрреволюционеры, именно на это направил свою работу. Он давал инструкции своим корреспондентам придумывать новые термины вместо общих слов в русском языке. Так придумывали назвать фильтр цідилом, вертикаль — сторчем, арку — луком”.

Хвыля был ценным информатором для ОГПУ: он часто бывал в доме Шумских, где считался другом семьи. Поэтому найти “компромат” на наркома-украинизатора ему не составило труда. В результате Шумский получил десять лет лагерей.

Теперь Хвыля на публике — в докладе — распинал своего товарища за национализм. Досталось и многим другим.

“Нашлись соответствующие теоретики, как, например, Курило, призывающая “научиться думать по‑украински и не сбиваться на чужое”, — вещал Хвыля. — Или Смеречанский, который в пылу борьбы против культуры русских рабочих предлагает изъять из украинского языка такие обороты, как після закінчення или для забезпечення, и вместо этого писать закінчивши, щоб запезпечити”. (Речь шла, видимо, о языковеде Сергее Смеречинском, фамилию которого Хвыля исковеркал).

Скрипника докладчик обвинил в подражании польскому языку, когда тот отстаивал мягкое л, как у западных соседей.

Через неделю после публикации доклада уже бывший нарком Скрипник застрелился. А к концу года под редакцией Хвыли вышло новое правописание, пестревшее кальками с русского языка.

В конце 1930‑х были уничтожены все судьи и обвинители в деле Союза освобождения Украины. А в 1938‑м расстрелян и сам Андрей Хвыля — тоже за украинский национализм. Хотя он вырос в Бессарабии в еврейской семье.

ОБРЕЧЕННЫЕ: Подсудимые на процессе вымышленного ОГПУ Союза освобождения Украины. Среди них директор Института научного языка Григорий Холодный (наклонился к адвокату), расстрелянный в 1938‑м, и писательница Людмила Старицкая-Черняхивская (первая справа во втором ряду), приговоренная к пяти годам лагерей

Фото: DR