Три попытки Чемберлена

80 лет назад британский премьер Невилл Чембер­лен трижды встречался с Адольфом Гитлером, пытаясь уберечь Европу от войны. Но тактика постоянного диалога с диктатором, которую и сейчас используют мировые политики, в 1930‑х закончилась трагедией

Олег Шама

7 сентября 1938 года в британской газете The Times вышла статья главного редактора Джеффри Доусона. В ней были такие строки: “Мы рекомендуем принять предложения, цель которых — сделать Чехословакию более однородным государством путем отделения от него чуждого ему населения, живущего по соседству с народом, с которым оно связано расовыми узами”.

Доусон давал такие бестактные советы Чехословакии, поскольку The Times служила рупором правительства. А хозяином на Даунинг-стрит в то время являлся Невилл Чемберлен. Такова была позиция его кабинета. Действующий премьер считался непревзойденным мастером личной дипломатии. Его методы уже тогда называли политикой умиротворения агрессора.

В начале 1938 года фюрер Германии Адольф Гитлер принялся собирать немецкие земли. В рейхстаге он заявил об “особых правах Германии на охрану немцев, проживающих вне рейха”. В соседней Чехословакии жили 3,5 млн так называемых судетских немцев, чьи предки осели там еще в ХIII веке. За пару лет нацистская пропаганда сумела их убедить: жить с чехами им нельзя.

В последние дни сентября Франция, Великобритания, Германия и Италия подписали Мюнхенское соглашение, которое открыло рейху ворота в Судеты. В течение следующей недели немцы оккупировали эту область. Официальная Прага вынуждена была на все это согласиться.

Лондон и Париж надеялись таким образом утихомирить Берлин, избежав большой войны на континенте. Ведь всего два десятилетия назад прекратили греметь “августовские пушки”.

14 сентября 1938 года Гитлер прочитал телеграмму от Чемберлена: “Ввиду усиливающейся критической ситуации предлагаю немедленно нанести Вам визит, чтобы сделать попытку найти мирное решение. Я мог бы прилететь к Вам самолетом и готов отбыть завтра. Пожалуйста, сообщите мне о ближайшем времени”.

За семь дней до этого в Судетах произошли вооруженные столкновения между местными сепаратистами и правительственными силами. Затем, 11 сентября, Великобритания и Франция заявили, что в случае войны поддержат Чехословакию. А через два дня в Судетской области вспыхнул немецкий мятеж, и Прага ввела в регион войска, объявив там военное положение.

Гитлер выдвинул чехословацкому правительству заведомо невыполнимый ультиматум и пригрозил ввести войска в Судетскую область.

Потому‑то британский премьер и предложил фюреру встречу. В 8:30 утра 15 сентября Чемберлен отправился в Мюнхен. Вояж был непубличным, так как общение с нацистами дурно пахло.

Но представительство Чехо­словакии в Лондоне держало ухо востро. Посол Ян Масарик сообщил в Прагу: “Отлет Чемберлена был абсолютно тайным. Я очень опасаюсь, что старческие амбиции быть миротворцем Европы толкнут его к успеху любой ценой, возможно, и за наш счет”.

Почти 70‑летний Чемберлен тогда впервые в жизни летел самолетом. Путь был долгим: семь часов полета до Мюнхена, а затем еще три часа поездом до Бергхофа, резиденции Гитлера в Баварских Альпах.

“На протяжении почти всей поездки мимо проезжали армейские транспорты с солдатами в новой форме, со стволами винтовок, нацеленными в небо, что создавало драматический фон”, — так описывал финал этого путешествия Пауль Шмидт, переводчик Гитлера.

Ощущение приближающейся войны витало и в самом Берлине, откуда как раз и отбыл на переговоры Шмидт. Он так описывал столичные настроения: “Я нашел в глубоком унынии по поводу носившейся в воздухе угрозы войны не только министерство иностранных дел, но и своих друзей. Услышал немало резких слов в адрес Гитлера и узнал также о плане оппозиции арестовать его силами армии, как только он объявит о всеобщей мобилизации”.

МИРОТВОРЕЦ: Чемберлен ведет земной шар к миру по шаткой дощечке чехо­словацкого кризиса. Шарж Дэвида Лоу в газете Evening Standard, поддерживающей премьера

Встреча в Бергхофе длилась три часа. Чемберлен попросил Гитлера о личном разговоре, хотя его сопровождали два помощника, а от фюрера не отходил глава его МИДа Иоахим Риббентроп.

Премьер начал с того, что при любых обстоятельствах следует исключить использование силы.

“Силы!? — воскликнул Гитлер. — Кто говорит о силе? Герр [Эдвард] Бенеш [президент Чехословацкой Республики] применяет силу к моим соотечественникам в Судетской области. Я больше этого не потерплю. Я возьму дело в свои руки!”

Пару дней назад в Мюнхене завершился съезд партии Гитлера (НСДАП), после которого еще не остыл ораторский задор фюрера. “Чемберлен не имел возможности вставить хотя бы слово, — описывал эту встречу американский историк Уильям Ширер, который в ту пору работал корреспондентом в Европе. — Но всякому терпению приходит конец, и он вмешался: “Если фюрер намерен решить этот вопрос с позиции силы, даже не дожидаясь его обсуждения, то зачем вы пригласили меня? Теперь что‑либо иное кажется бессмысленным”.

Немецкий диктатор несколько опешил, сбавил обороты и стал уверять, что судетские немцы имеют право на самоопределение.

Чемберлен сказал, что за ответом на вопрос о самоопределении ему нужно немедленно вернуться в Лондон — проконсультироваться с коллегами. Но он пообещал вернуться, попросив Гитлера до той поры не делать никаких враждебных шагов по отношению к Чехословакии.

Гитлер согласился, но уточнил: если не произойдет какой‑нибудь особенно ужасный инцидент.

Дома Чемберлена встречали как героя. Он еще был в небе, а Джон Мейсфилд, имевший официальный титул придворного поэта, уже сочинил оду по случаю триумфального возвращения премьера. С ней на передовице вышла все та же The Times вечером 16 сентября. Мейсфилд сравнил сэра Невилла с троянским царем Приамом, который тайно вышел из осажденного города на встречу со своим врагом Ахиллесом, чтобы забрать тело Гектора, собственного сына. “Так и ты в ночи шел просить тела юношей, еще не убитых на не начавшейся еще войне”,— славословил поэт.

Тем временем в Праге 20 сентября в два часа ночи английский и французский послы Безил Ньютон и Виктор Делaкруa пришли на встречу к Бенешу. Они озвучили чехословацкому лидеру заявления своих правительств: Праге стоит уступить требованиям Гитлера.

Бенеш понял, что теряет союзников, один из которых — Франция — даже был гарантом независимости его страны. На глазах у президента выступили слезы.

Утром после ночного визита дипломатов Бенеш сообщил Штефану Осускому, чехословацкому послу в Париже: “То, что нам было предложено, мы посчитали ужасным, мы не могли поверить своим глазам, что Франция способна на нечто подобное. Это навсегда останется ее позором, а также Англии. Я демонстрировал на карте, насколько эти условия чудовищны”.

В прессе вышло коммюнике Бенеша: “Мы полагались на помощь своих друзей, но, когда встал вопрос об отторжении нашей территории силой, стало очевидным, что европейский кризис приобретает слишком серьезный характер. Наши друзья посоветовали нам купить свободу и мир ценой самопожертвования… Президент республики и правительство не имели иного выбора, так как оказались одни”.

22 сентября в курортном Годесберге (нынешний район Бонна) Чемберлен начал новые переговоры. Он сообщил Гитлеру, что с принципом самоопределения судетских немцев согласился его кабинет, а также французские министры. Даже чехословацкое правительство не против. Премьер привез Гитлеру план передачи судетских земель Германии с подробностями новых границ. В заключение он объявил о гарантиях, которые Франция и Великобритания собирались дать по новой германско-чехословацкой границе. Германия же в ответ должна была заключить с Чехо­словакией пакт о ненападении.

“После этого Чемберлен откинулся на спинку стула с выражением удовлетворения на лице, как бы говоря: “Разве не великолепно я потрудился в эти пять дней?” — писал Шмидт.

Гитлер спокойно заявил, словно сожалея: “Мне очень жаль, мистер Чемберлен, но я не могу больше обсуждать эти вопросы. После событий последних дней это решение уже не имеет практического смысла”.

“Чемберлен вспыхнул от гнева, осознав отношение Гитлера, его неблагодарность за все его труды. Его добрые глаза гневно блеснули из‑под кустистых бровей,— писал Шмидт.— Почему теперь Гитлер вдруг заявляет [такое], если выполнены все его пожелания, высказанные в Бергхофе?”

Гитлер заявил, что остаются неудовлетворенными претензии теперь еще и Польши с Венгрией к Чехословакии.

Поляки требовали у Праги “возвращения” Тешинской области со значительной долей польского населения. А мадьяры предъявили претензии на южные районы Словакии.

“Оккупация той территории Судет, которая отходит Германии, должна произойти немедленно! — отрезал фюрер.— Притеснение и террор, развязанный Бенешем, не допускают промедления”.

Уже охрипшим голосом он заявил, что следует обсудить немецкий план. А он больше походил на безоговорочную капитуляцию Чехословакии.

Весь следующий день переговорщики просидели в своих гостиницах — их разделял Рейн — и общались почему‑то письмами. Это был едва ли не последний случай, когда британец к Гитлеру обращался со словами “Мой дорогой рейхс­канцлер”. Но тот в ответ твердил о “несчастных жертвах чешской тирании”, и о том, чтобы “достоинству великой державы воздалось должное”.

За час до полуночи Чемберлен прибыл к Гитлеру в отель Дреезен. Фюрер озвучил свой меморандум по Судетам: войска Чехословакии убираются с указанных немцами земель. На эвакуацию чехам Гитлер давал два дня, причем любые предприятия в зоне оккупации должны были остаться нетронутыми. Также чехам следовало выпустить из тюрем всех политзаключенных — под ними подразумевались прогерманские сепаратисты. А затем Прага должна была провести внеочередные выборы.

“Но это же ультиматум! — воскликнул Чемберлен и, взяв себя в руки, заключил: — С чувством глубочайшего сожаления и разочарования, канцлер, я должен констатировать, что вы не приложили ни малейшего усилия, чтобы поддержать мои попытки спасти мир”.

Гитлер начал было объяснять, что и так дает много времени чехам — целых 48 часов. Но в этот момент адъютант внес ему записку. Ее прочитали вслух: “Бенеш только что объявил по радио о всеобщей мобилизации вооруженных сил”.

В комнате для переговоров повисла пауза.

“Это напоминало удар в литавры в симфонии,— писал Шмидт.— После литавр чешской мобилизации несколько тактов держалась тишина, затем скрипки тихо подхватили мелодию. Едва слышным голосом Гитлер сказал оцепеневшему Чемберлену: “Несмотря на эту неслыханную провокацию, я, разумеется, сдержу слово ничего не предпринимать против Чехословакии, пока продолжаются переговоры”.

Утром 24 сентября британский премьер уехал в Лондон думать, как дальше умиротворять Берлин.

УСАТЫЙ НЯНЬ: "Тс-с-с, он теперь успокоится. Возможно", — говорит Чемберлен в образе няньки, пока его выкормыш-Гитлер занят бутылкой с надписью Мюнхенское соглашение. Карикатура социалиста Кена Хендерсона

Через два дня советник британского премьера Горацио Вильсон привез фюреру письмо от Чемберлена. Он сообщал, что Чехословакия находит условия Гитлера неприемлемыми.

Фюрер, не дослушав послание, закричал: “Здесь не о чем вести переговоры!” — и едва не выбежал из комнаты. “Это была чрезвычайно неприятная сцена,— рассказывал Шмидт.— Особенно когда Гитлер вроде бы осознал, оказавшись у двери, насколько недопустимым было его поведение, и вернулся на место, как непослушный мальчишка. Теперь он взял себя в руки и дослушал письмо”.

Но потом Гитлер все-таки выкрикнул ультиматум: “Если они не согласятся на мои требования до 14 часов 28 сентября, в октябре я введу немецкие войска на территорию Судет. Я раздавлю Чехо­словакию!”.

Несколько часов спустя в берлинском дворце спорта фюрер прокричал речь, посвященную судетскому вопросу. Его бесил непокорный Бенеш: “Вопрос, волнующий нас больше всего, называется не столько Чехословакия, сколько герр Бенеш! В этом имени сконцентрированы сегодня чувства миллионов людей, оно заставляет их отчаиваться или наполняет их фанатичной решимостью!.. Теперь решение остается за ним. Или он принимает наше предложение, или мы придем и возьмем свободу сами!”

На следующий день фюрер устроил своеобразный парад дивизии, направлявшейся к чехословацкой границе. Ширер записал в дневнике: “Время было выбрано так, чтобы застать сотни тысяч берлинцев, выходящих из своих учреждений в конце рабочего дня. Но они быстро исчезали в метро, отказываясь смотреть на все это. Это была самая впечатляющая антивоенная демонстрация, которую я когда-либо видел”.

Утром 28 сентября к Гитлеру снова пришел Вильсон с новым сообщением из Лондона: “Если Франция, выполняя свои обязательства, будет активно вовлечена во враждебные действия против Германии, Соединенное Королевство сочтет необходимым для себя поддержать ее”.

Это означало, что фюрер должен был либо уступить, в том числе и Бенешу, либо начать войну, к которой рейх был еще не готов.

За два часа до истечения срока немецкого ультиматума Чехословакии в игру неожиданно вступили итальянцы. Тамошний дуче Бенито Муссолини отличался миролюбием, хотя и состояло оно в том, чтобы не ввязываться в вой­ну с крупными державами.

Чемберлен воспользовался итальянскими связями, чтобы сбить напряжение от своего утреннего послания и по­пытаться еще раз договориться с Гитлером.

Потому‑то к фюреру не­ожиданно явился запыхавшийся итальянский посол Бернардо Аттолико и передал якобы предложение Муссолини встретиться еще раз по вопросу Судет. Но уже в формате четверки — Германия, Италия, Франция и Великобритания.

Гитлер выдохнул, и 29 сентября Муссолини, Чемберлен и французский премьер Эдуард Даладье были уже в Мюнхене.

Эта встреча стала символом малодушия британского и французского лидеров. На нее все же пригласили Бенеша. Но из мнимого приличия союзники попросили чешскую делегацию подождать где‑то рядом, пока они подписывали все то, чего хотел Гитлер.

Чемберлен и Даладье отказали Германии лишь в одном — отужинать с Гитлером.

А в первых числах октября в судетских городах уже стояли солдаты вермахта. Они подзывали местных жителей к своим полевым кухням и удивлялись, почему никто не бежит за их кашей,— ведь пропаганда Геббельса уверяла, что Бенеш морил судетских немцев голодом.

К концу марта 1939‑го рейх проглотил и остальную Чехию.