Советы полицейского

Кястутис Ланчинскас, глава Консультативной миссии ЕС в Украине, проработавший 26 лет в полиции Литвы, дает оценку изменениям в системе украинского МВД и настаивает на том, что для успеха общего дела полицейские должны друг другу доверять

Кристина Бердинских

В середине марта НВ опубликовал статью про министра МВД Арсена Авакова, его растущем политическом влиянии и проблемах, которые до сих пор существуют в МВД. После выхода статьи с редакцией связался Кястутис Ланчинскас, глава Консультативной миссии ЕС в Украине, и предложил встретиться с тем, чтобы обсудить ситуацию. Европейский чиновник с 26‑летним опытом работы в литовской полиции, он уже два года работает в Украине и знает не понаслышке, что изменилось в правоохранительных органах за это время, а что — нет.

К тому же миссия ЕС в Украине принимает непосредственное участие в процессе реформирования здешней полиции — предоставляет новое оборудование, проводит тренинги для сотрудников, вкладывая в подобные проекты миллионы евро.

НВ решил воспользоваться ситуацией и предложил Ланчинскас записать интервью.

— Украинская власть и международные партнеры, когда говорят о наибольших достижениях Украины после Майдана, приводят в пример создание патрульной полиции. Однако последние соцопросы показывают падение доверия к ней. Почему так происходит?

— Есть несколько причин. Во-первых, все поняли, что полицейский — это не только тот хороший человек, с которым можно cфотографироваться для Фейсбука. Иногда действия полицейского очень непопулярны. Патрульные научились быть не только хорошими, помогающими, но и начали делать свою работу. Применять, когда надо, силу, наказывать за правонарушения, арестовывать. И это, наверное, тоже влияет.

Кроме того, если посмотреть на структуру полиции, то можно увидеть, что она очень сложная. Полиция делает 95% всей правоохранительной работы. Это и превенция преступлений, и патрулирование, и расследование преступлений, и порядок во время массовых мероприятий. Патрульная полиция — это часть большой полицейской системы.

— Несколько лет назад многие общественные активисты были привлечены к переаттестации сотрудников МВД. Они хотели очистить структуру МВД от одиозных кадров. Тем не менее большинство уволенных из МВД сотрудников восстановились с помощью судов и продолжают исполнять свою работу. Что пошло не так? Как все‑таки обновить эту структуру?

— Решение про аттестацию было принято в 2015 году. Те, кто его принял, должны были понимать, что нужно аттестовать более 100 тыс. человек.

Мы наблюдали за переаттестацией. В одних регионах она проходила нормально, в других — хаотично. Но самое главное случилось после. После переаттестации не было переподготовки. Никто не сказал полицейским, что от них хотят, что они должны делать по‑новому. Был план А — переаттестация, а плана Б не было. Это самая большая ошибка, которую допустили тогдашние руководители два-три года назад.

Эту ошибку уже поняли. Сейчас делается все, чтобы создать новую систему переобучения, переподготовки и тренингов для полицейских. Но это займет время, потому что организация очень большая. Мы помогаем это делать. Только за последний год мы с партнерами провели тренинги для 3,5 тыс. правоохранителей.

— Большой резонанс вызвали действия сотрудников бывшего подразделения Беркут при недавнем разгоне палаточного городка возле Верховной рады. Людям разбили головы. Как думаете, сотрудники полиции вели себя адекватно той ситуации, которая сложилась на улице?

— Сложно комментировать. Я не был на месте и не знаю, что происходило изнутри. Давайте подождем, когда следователи скажут свое слово.

— Расскажите про эксперимент с институтом детективов. На дорогах люди реформу видят, а внутри полиции — нет.

— Начнем с того, откуда появились детективы. Когда мы говорили с начальником полиции, он согласился, что в системе еще много старого, советского и неэффективного. Подразделения разделены на две части — следователи и оперативники. У них отдельное начальство, разные критерии оценки работы, и они между собой переписываются письмами через канцелярию.

Например, в одном полицейском участке в конце коридора сидят пятеро следователей, в другом конце — трое оперативников, и между собой они общаются письмами. Институт детективов призван это изменить. В прошлом году в восьми полицейских участках по всей Украине были объединены следователи и оперативники, и мы получили очень хороший результат.

— Там, где проходит этот эксперимент, сотрудники полиции были как‑то мотивированы? У них выше зарплата?

— Мы [миссия] не можем повысить зарплату полицейским. Мы помогаем создавать структуру, совместно с Нацполицией проводим тренинги. И как дополнительный стимул за то, что полицейские участвуют в этом эксперименте, наша миссия предоставляет необходимую технику для детективов и участков — персональные компьютеры, оборудование для осмотра места происшествия и т. п. Такая мотивация.

— Часто слышу от международных экспертов, что они поддерживают Нацполицию и МВД, потому что видят какие‑то ощутимые результаты. Но иногда складывается впечатление, что именно такая слепая вера международных партнеров укрепляет позиции министра Арсена Авакова. Он часто ведет себя исключительно как политик, а не как министр МВД, и использует свою должность в политических целях. Что вы думаете об этом?

— Вы сами сказали: министр внутренних дел — это политик. Если вы посмотрите на министров внутренних дел стран ЕС, то увидите, что все они политики. Там нет ни одного министра в погонах. И это хорошо, потому что политик, избранный демократическим путем, занимается стратегией и развитием институции. Да, полиция и МВД развиваются быстрее, и это зависит не только от министра Авакова, но и от той команды, которая там работает, и того, насколько люди настроены на реформы.

— Был скандал с участием сына министра, которого подозревают в причастности к коррупции. Когда разразился скандал, на сайте МВД вышло заявление от имени всего МВД, что министерство считает действия НАБУ политическими. Вот это я имела в виду, когда говорила, что Аваков ведет себя как политик.

— Так это не Аваков, а, скорее, сотрудники МВД повели себя как политики.

— Сомневаюсь, что все сотрудники МВД подписались под этим заявлением и что оно не было спущено сверху.

— Я не видел этого заявления и не могу его комментировать.

— В Украине есть такие структуры, как Нацкорпус, и сейчас появились некие народные дружины. Они становятся активными участниками уличной жизни. Что вы думаете об этих структурах?

— Использование силы законом предоставляется только государственным институциям, таким как полиция и Нацгвардия. Все остальные формирования не имеют права этого делать. И я надеюсь, что украинские правоохранительные органы будут принимать решительные меры в случае, если эти организации станут использовать силу. Если молодые ребята хотят служить своему народу, есть отборочная комиссия в Нацполицию или Нацгвардию. Проходите учебу, принимайте присягу и работайте. Можно пойти в армию. Но создавать частные организации, которые будут заниматься общественным порядком, кого‑то арестовывать,— это путь в никуда.

— Между тем эти организации тоже связывают с руководством МВД, с тем же министром. Поэтому и возникает вопрос, как это может сосуществовать. Хотя это, наверное, вопрос риторический. Расскажите, а как в Литве проходило становление полиции? Я знаю, вы пришли работать в полицию в начале 90‑х.

— Я пришел в полицию сразу после провозглашения независимости в 1990 году. Тогда я был студентом четвертого курса юридического факультета. Мне было 23 года, патриотизм зашкаливал, как и у многих молодых ребят.

За свою 26‑летнюю карьеру в полиции я пережил до 13 реформ. Я и коллегам-полицейским в Украине говорю, что реформы — это постоянное состояние. Общество меняется, жизнь меняется, и институции меняются.

Поэтому в Украине я чувствую себя очень комфортно. Иногда мне кажется, что я где‑то уже все это видел, со мной это происходило. Структура полицейского участка здесь такая, какая была 28 лет назад в Литве. Потом она у нас поменялась, а у вас меняется только сейчас. Когда мне говорят, что институт детективов в Украине не будет работать, я всем отвечаю: это будет работать, потому что я видел, как это заработало у нас и в других странах. В это нужно поверить, начинать этим заниматься и не бояться совершать ошибки.

— У вас была проблема с коррупцией в полиции?

— Покажите мне государство, где нет коррупции.

— В украинском понимании.

— На таком уровне — нет. Но она существует. Для этого у нас есть система внутренней безопасности полиции. Есть подразделение внутренних расследований, которое занимается не только расследованием коррупционных дел, но и превенцией коррупции внутри организации.

— Каким образом?

— Например, идет какое‑то сложное расследование, есть круг подозреваемых. По анализу рисков понятно, что подозреваемые могут искать способы влиять на расследование. Тогда принимаются контрмеры, которые помогли бы полицейским выстоять. Мы не видим в работнике криминальной полиции человека, который возьмет взятку. Мы в него верим, в то, что он честный полицейский. В Украине еще нет веры друг в друга, доверительные отношения не выстроены.

— Трудно верить следователю, когда видишь, как проходит расследование преступления и чем оно заканчивается.

— Что касается следователя: он сам избрал эту работу, никто его не принуждал. Поэтому делай свою работу честно, как написано в присяге. То же нужно сказать прокурору, который должен работать совместно со следователем для расследования преступления, и судье.

— Вы описываете идеальную картину мира. Некоторые приходят в правоохранительную систему, чтобы зарабатывать, а не отстаивать закон. Как с этим бороться?

— Все не так уж плохо у вас. В одном регионе в Украине мы делали оценку персонала, уровень его мотивации. Мы были настроены очень скептически, думали, что результат окажется ниже плинтуса. Но были удивлены, что 30% тех, кто работает в полиции, выступают за изменения и хорошо мотивированы для исполнения своих обязанностей. А 40% — это те, кто выжидает и движется туда, куда ветер подует. И 30% — это те, кто идеализирует прошлое.

Мы должны забыть про 30% последних, с ними ничего уже не сделаешь. Они не поменяются и рано или поздно уйдут из полиции. Мы должны работать с этими 70%.

Все зависит от людей. Можно купить новые машины, технику, но если люди не изменятся, это оборудование ничего не будет стоить.