Обед с Павлом Маковым

Дорогой художник с мировым именем рассказывает, как изменились покупатели его работ после революции достоинства, в пух и прах разносит чиновников, формирующих имидж Украины за рубежом, и исчезает — потому что как раз высохла грунтовка на декорациях для его выставки

Ольга Духнич

С именитым украинским графиком Павлом Маковым НВ договаривается пообедать на киевском Подоле, в кафе арт-платформы Изоляция, накануне открытия здесь его выставки.

Выбрав неприметный столик в нише у бара здоровой еды, прибывший пораньше художник к моему приходу почти заканчивает с обедом. Большая папка с его работами бережно прислонена к креслу.

— Честно говоря, я очень проголодался, мы с утра монтируем,— извиняется Маков за фальстарт, отодвигая недоеденный морковный пирог, и тут же предлагает перейти к беседе. На разговор у него мало времени: ровно через час высохнет слой грунтовки на фоновых декорациях, и художник перейдет к финальному этапу монтажа выставки.

Быстро заказав салат с фалафелем, чизкейк и кофе, я присоединяюсь к своему собеседнику.

Хорошо известный коллекционерам и выставочным кураторам Запада график и офортист, Маков уже не первый год входит в десятку самых дорогих художников Украины. Его работы можно встретить и в лондонском Музее Виктории и Альберта, и в нью-йоркском музее Метрополитен, и в некоторых других знаменитых коллекциях мирового искусства — как государственных, так и частных.

С начала 90‑х Маков остается единственным украинским художником—членом Королевского общества живописцев и графиков Великобритании. А в нынешнем году за проект Paradiso Perdutо он получил главную награду Украины в области искусства и литературы — Национальную премию имени Тараса Шевченко. Впрочем, в разговоре художник тут же признается: всю материальную составляющую потратил на нынешний проект в Изоляции.

Он живет на две страны — точнее два города: Харьков и Падую. Когда‑то Италия стала одной из первых стран в туристических маршрутах Макова, причем так понравилась, что превратилась в постоянное место его дислокации за рубежом. С тех пор все холодное время года Маков с женой проводят в Падуе, а в Харьков возвращаются, когда сюда приходит тепло.

Средние цены на работы Макова колеблются от $ 1 тыс. до $10 тыс. — такие цифры называет сам художник. Он утверждает, что сегодня его картины продаются неплохо, и причисляет себя к той небольшой группе украинских живописцев и графиков, кто не потерял покупателей после 2014 года. Точнее, не изменилось их количество, зато поменялся состав: если раньше картины Макова покупали те, кого он называет олигархами, то теперь это “средний класс и айтишники”.

Мое удивление относительно довольно высокой стоимости его картин как для среднего класса художник гасит емкой фразой: “Деньгами, полученными за картины, я оплачиваю свою свободу”.

Деньгами, полученными за картины, я оплачиваю свою свободу

Маков с видимым удовольствием говорит о коллекционерах, называя процесс собирания картин творческим и демонстрирующим индивидуальность.

— Рембрандтом никого не удивишь, он всегда денег стоит. А собирая современное искусство, все время рискуешь, покупаешь то, что нравится именно тебе, и этим ты интересен.

Маков уточняет, что среди его покупателей все больше людей 30–35 лет. И делает вывод: подросла новая генерация коллекционеров.

— Мне нравятся эти ребята из Киева или Западной Украины, они внимательно смотрят и покупают то, что нравится. Иногда берут такие вещи, которые точно на стену в квартире не повесишь, — с удовольствием рассказывает Маков.

— А в вашем родном Харькове современное искусство покупают? — интересуюсь я.

— А вот в Харькове не покупают, — с готовностью отвечает художник.

— Но ведь Харьков совсем не бедный город, — удивляюсь я.

— Он уж точно не бедный, но люди там прагматичные. Вот антиквариат собирать — понятно и приятно, а это современное искусство — оно же всегда риск, поди угадай, — иронично отзывается о земляках художник.

— И все же вы известный и дорогой мастер. Ваши работы чаще покупают как инвестицию или по любви? — не отстаю я.

— Иногда люди покупают одновременно с двумя целями, но есть и те, кто приобретает не картину, а подпись, и в такие руки я стараюсь свои работы по возможности не продавать, — поясняет Маков.

Тут же художник вспоминает историю, как некая владелица его ранних работ обратилась к нему с просьбой помочь купить еще парочку, чтобы завершить коллекцию. Причем она говорила, что непременно хочет приобрести картины через аукционный дом, лучше — через Sotheby’s. Маков с трудом уговорил свою давнюю подругу-бельгийку выставить принадлежащие ей его работы на продажу. Как только картины были выставлены на Sotheby’s и их цена пошла вверх, пожелавшая выкупить их дама исчезла.

— Ей неважно было создать коллекцию — просто она хотела официально зафиксировать цену на Макова и поднять стоимость уже имеющихся у нее работ, — вздыхает художник, откладывая вилку.

С полминуты он смотрит на мою почти нетронутую тарелку и продолжает:

— Мне в жизни повезло, иногда я сам приобретаю картины у коллег, часто в рассрочку, и знаю эту эмоцию, когда спешишь после продажи своей работы вернуть долг за чужую картину, которая так тебе нравится и которая отныне твоя, — увлеченно рассказывает Маков и с гордостью перечисляет тех, чьи картины составляют его личную коллекцию: Александр Ройтбурт, Олег Тистол, Олег Голосий, Павел Керестей. Перечисляя имена коллег, он проводит рукой по папке своих работ.

Маков чаще всего рисует города. В мельчайших деталях обрисованные планы реальных и вымышленных городов — его фирменный стиль.

— В современной урбанистике город — это способ, умение и опыт людей жить вместе. На ваш взгляд, у украинцев это сегодня получается? — спрашиваю я.

— Не только города, вся наша культура о том, как жить друг с другом, не убивая, а наоборот, пытаясь понять, — улыбается Маков. — Только Украине с городом не очень повезло, и нам эту травму еще предстоит проработать.

Отпивая чай, мой собеседник поясняет свою мысль: в советские времена, рассказывает он, украинские города были местами концентрации несвободных людей. Сюда в рамках индустриализации и после Голодомора насильственно перемещали людей из сел, а городскую интеллигенцию уничтожали как классово опасную.

— Советский эксперимент привел к тому, что города, особенно в центре и на востоке страны, оказались заселены людьми, лишенными чувства свободы, полностью зависимыми от государства, а результаты жизни в таком городе мы пожинаем сегодня всей страной.

Маков глубоко вздыхает и делает глоток чая.

— У меня есть арт-бук Дон­роза, посвященный Донецку. Там сквозь цветы и орнаменты проступает кровь тех тысяч людей, которые работали и умирали в шахтах. Донецк — как раз такой, очень трагический город.

— Еще два года назад, общаясь с нашим изданием, вы говорили о том, что революция достоинства подхлестнула интерес к отечественному искусству за рубежом. Украинские художники успели этим воспользоваться? — интересуюсь я.

— К сожалению, нет, — реагирует художник.

Для того чтобы представить страну за рубежом, по его мнению, нужна государственная стратегия и хороший культурный менеджмент. А их нет.

— Недавно мой друг [харьковский художник] Гамлет Зиньковский выставлялся в Украинском культурном центре в Париже. И что? Стоит там [представляя экспозицию] отставной дипломат, который в современном искусстве ничего не понимает. Он понимает культуру традиционную, культуру вышиванки. Но вышиванки носят в мире везде. Вон, баварские хлопцы их по праздникам надевают. Но в Баварии, кроме вышиванок, есть еще и завод BMW, а в Мюнхене — четыре самодостаточных музея современного искусства! — не на шутку расходится Маков. Тема для него явно болезненная.

— Теперь все больше говорят о том, что государство — плохой менеджер. И лучше, когда культуру развивает частная инициатива, — осторожно отмечаю я.

— Без государства такая инициатива неэффективна. Посмотрите: все, что сегодня знает Европа об украинской культуре, — это результат личных связей самих деятелей культуры, — категоричен Маков. — Почти все мои выставки в европейских музеях — мои личные связи. Переводы и выступления Сергея Жадана и Юрия Андруховича — это их личные связи. И так у всех.

Важным моментом для продвижения украинской культуры за рубежом художник считает и места, где эта культура представлена зрителю. Часто украинские посольства и дипмиссии делают презентации украинского искусства на собственной территории.

— Но это же “свій до свого по своє”, — негодует Маков, имея в виду, что в посольстве выставку увидят только украинские дипломаты. — Мы можем сколько угодно ненавидеть Россию, но посмотрите, как сильно она представлена в Европе. Даже в самом захудалом итальянском городке обязательно есть выставка какого‑нибудь российского художника, и она открыта в городском музее. Нельзя в посольстве проводить выставку украинского художника. Черт побери! Возьмите в аренду часть Гуггенхайма и выставьте все, что у нас есть. Вот это будет событие!

— Видимо, тут все упирается в деньги, которые надо заплатить за аренду Гуггенхайма, — я с трудом прорываюсь в его монолог.

Маков со мной соглашается, но тут же поясняет, что отсутствие актуального украинского искусства за рубежом — это и политическая проблема Украины, напрямую связанная с войной.

— Европейцы не только устали от Украины, они не понимают, что вместе с разрушенными украинскими городами, убитыми там людьми они теряют часть своей, европейской культуры.Представьте на секунду, что боевики захватили Падую или Милан и устроили в миланском соборе свою комендатуру, обстреливают из градов старинные церкви с фресками. Весь мир скажет, что уничтожают культурное наследие Европы, и встанет на его защиту. А мы так и не смогли объяснить, что в Донецке и Луганске тоже гибнет культурное наследие Европы. Ни себе не объяснили, ни европейцам, — с горечью заключает Маков.

Кофе допит, десерт съеден. Напоследок я интересуюсь у Макова, есть ли у него мечта.

Он на секунду задумывается.

— Знаете, мне ведь 60 лет, и я точно не успею изменить тут порядок культуры, и никто из моего поколения не успеет. Не зря говорят, что три поколения должны сойти в землю мирно, чтобы общество достигло расцвета. Пока же я мечтаю, чтобы в Киеве появился музей современного искусства. Только так мы заговорим на языке Европы. Рутинно посещая этот музей, люди из других стран наконец‑то смогут понять, о чем Украина. Пока же лакмусовую бумажку их интереса даже некуда опустить.

— Печальный у нас вышел разговор, — напоследок отмечаю я.

— Ну нет! — неожиданно стремительно и энергично поднимается из кресла художник. — Это разговор не о печали, а о надежде. Иначе ни меня, ни вас здесь сейчас не было бы.

Мы пожимаем друг другу руки, и Маков исчезает в полумраке выставочного зала.