Конфликт не местного значения

Находящийся уже неделю в больнице депутат Мустафа Найем рассказывает о деталях дорожного конфликта, приведшего его на койку. И о том, как банальная драка может превратиться в тест для всей отечественной правоохранительной системы

Кристина Бердинских

Возле больничной палаты, где уже больше недели лежит народный депутат от Блока Петра Порошенко Мустафа Найем, сидят двое сотрудников Нацполиции. Это охрана, которую попросил у государства депутат после инцидента, случившегося с ним 30 апреля в самом центре Киева.

Тогда в районе Бессарабской площади Найем повздорил с пятью молодыми чеченцами, которые своими дорогими машинами подрезали его автомобиль. Все это закончилось для парламентария сотрясением мозга и сломанной челюстью.

Теперь Найем занимает одноместную палату в одной из обычных столичных госбольниц и выглядит не лучшим образом — в его рту после операции на челюсти закреплены шины.

Трех “оппонентов” депутата в тот же день задержала полиция.

Для двоих, подозреваемых в хулиганстве, совершенном группой лиц, — Ахмеда Саитова и гражданина РФ Умолта Темербулатова — суд избрал меру пресечения в виде ночного домашнего ареста. Еще один Саитов, брат первого, — Магомед-Салих — получил круглосуточный домашний арест.

Третий брат — Магомед-Амин Саитов (его подозревают не только в хулиганстве, но и в нанесении телесных повреждений средней тяжести) — сразу же после инцидента улетел в Баку. Там его задержали правоохранители, но позже отпустили под личные обязательства, забрав паспорт.

По оценкам Генпрокуратуры, процедура экстрадиции Саитова может занять несколько месяцев. Сбежавший — один из учредителей промоутерской компании Бумбокс Промоушенс, зарегистрированной на улице Дегтяревская, 27 т. В этом же здании располагается общественная организация Диаспора чеченского народа.

Найем утверждает: в его избиении участвовал еще один человек, но никаких данных о нем ни у полиции, ни у самого депутата нет.

Энергичному Найему дискомфортно быть в положении лежачего больного, но медики заявили, что продержат его в больнице еще как минимум три недели. Поэтому пока он разбирается в случившейся с ним истории и беседует с друзьями и коллегами.

С НВ он говорил о том, какие выводы сделал из бытовой истории про хамство мажоров.

— Как все произошло?

— 30 апреля я ехал домой, чтобы забрать вещи, которые уже были собраны, и отправиться на вокзал. Мы планировали с Владимиром Омеляном [министром инфраструктуры] ехать в Мариуполь в плацкарте и там провести презентацию транспортного проекта.

Ехал и ехал себе спокойно. В районе Бессарабки, на бульваре Шевченко, меня несколько раз пытался подрезать Mercedes [G-class, стоимость нового — от 3,96 млн грн]. Один раз жестко подрезал, второй раз попытался подрезать.

— Он тебя обгонял?

— Он ехал не по своей полосе. Причем подрезал не только меня: видимо, решил, что у него больше прав.

Дальше мы остановились, поскольку иначе было бы столкновение. Водитель Mercedes [Ахмед Саитов] выскочил из машины, я тоже выбежал из авто.

Если и дело с участием парламентария сдадут, подобное станет маркером, который убьет надежду

— Адвокат подозреваемых говорит, что ты чуть ли не первый полез к ним в машину.

— Я не хочу комментировать то, что говорят адвокаты. На видео [с камеры наблюдения] все видно: я к ним не подходил, не трогал. И видно, что люди выскочили из машины. Я тоже выскочил и начался разговор. Он перешел, скажем так, не в конструктивное русло.

Я говорю: раз такое дело, давайте вызовем патруль, пускай выяснит. Начал набирать 102. Они говорят: мы сейчас своих полицейских позовем.

Через какое‑то время подошел их братец и сразу: “Что ты с моими братьями так разговариваешь, с ними никто не смеет так говорить”. Потом подъезжает BMW, выходит еще один и начинает прессовать, агрессивная риторика: заткнись, тут мои братья. В какой‑то момент у одного сдали нервы, и он ударил меня.

Я не думал, что дойдет до рукоприкладства. Как правило, в таких ситуациях приезжает патруль, составляют протокол, и на этом все заканчивается. После первого удара я плохо помню, что происходило: кто‑то держал меня за руки, кто‑то толкал, я выходил из этого круга, заходил в него. Потом было еще два удара.

— Полиции еще не было?

— Нет. После смотрю — все расходятся. И я понимаю ситуацию: я вызвал патруль, одна машина уехала, вторая уехала. Приедет патруль — а я один. Побежал за одним из них [Магомедом-Амином Саитовым] в Метроград: остальные участники конфликта разъехались, а он пошел пешком.

Моя логика была такой: я должен его остановить до момента приезда патруля. А если он будет убегать дальше, то в районе много патрулей, и я где‑то кого‑то остановлю.

Я его фотографировал, благодаря этим фотографиям, его, собственно, и нашли.

Мы выбежали из Метрограда, побежали в Арену, из Арены — на улицу Скоропадского. И тут мне наперерез выскочил еще один парень в бордовой рубашке. Он завалил меня на проезжую часть, ударил. Я подскочил, побежал за ними дальше, в какой‑то момент догнал и оказался на земле. Помню, меня были ногами.

— Сколько человек били?

— У меня ощущение, что били трое. Я встал, они разошлись. Я пошел к своей машине. Вызвал патруль еще раз. Приехала скорая помощь. Всем патрульным я дал фотографии обеих машин: и первой, и второй. Они сказали, что объявили план Перехват. Через какое‑то время их [трех участников инцидента] задержали, а меня отвезли в больницу.

ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ КИНО: На видео с камер наблюдения видно, что Найем оказался в окружении нескольких противников, еще и заблокировавших его машину своими Mercedes G-class и BMW

— Как удалось одному из участников улететь в Баку?

— В план Перехват почему‑то была объявлена одна машина, а не две. Я это точно знаю. Только поздно ночью вторую машину поставили на перехват.

— Что было в больнице?

— Привезли в больницу, предложили сразу поехать в Феофанию [ведомственная лечебница Верховной рады], но меня здесь все устраивает. Сделали операцию, поставили шины, сделали рентген. Сотрясение, нижний перелом челюсти и перелом гайморовой пазухи. Вроде бы отделался нормально, могло быть и хуже.

— Как началось расследование?

— В тот же день, после операции, меня повезли в райотдел. Нужно было срочно опознать троих ребят, которых задержали. Я их опознал, дал показания и написал заявление.

Следователи есть разные. Есть те, которые сознательно исполняют свою работу. Не хочу жаловаться на Нацполицию, учитывая особенности их материально-технического обеспечения. Но у меня ужас от одной мысли, как происходят обычные расследования. Прошла неделя, но до сих пор нет другого видео [второй драки, на улице Скоропадского].

— Почему? Там много камер.

— Ни одного видео нет.

— Полиция не запрашивает?

— Не знаю. Я с удивлением обнаружил, что нет базы данных камер в городе. Мы [сам Мустафа и его брат-адвокат Маси Найем] пытаемся достать видео с какой‑то камеры — оказывается, что она “подчиняется” неким ведомствам.

Обмен информацией идет очень плохо, это сильно затягивает расследование.

Если бы у нас было видео второго эпизода до избрания судом меры пресечения, у нас был бы повод просить для другого парня еще что‑то [кроме хулиганства]. Там был очевидный эпизод.

— Прокурорами, которым поручили вести дело, вначале стали люди, связанные с подозреваемыми?

— Я просто в шоке, если честно. Еще со студенческих лет сбежавший в Баку подозреваемый был в тесных дружеских отношениях с [начинавшим вести дело в райпрокуратуре] прокурором Дмитрием Байчасом.

У Байчаса, по моей информации, был так называемый внепроцессуальный контакт с родственниками [подозреваемых], когда это случилось. И он подписывал подозрение тем троим ребятам. Второй прокурор — Даур Агрба, который является братом бизнес-партнера этой семьи [Саитовых].

Когда мы это выяснили, начали беспокоиться.

А что делать в такой ситуации обычному человеку? Представьте себе: это не я, а ваш брат, которого побили. И попадается такой прокурор. Что дальше? Все будут имитировать правосудие, досудебное расследование. А дальше ваш условный брат вынужденно заберет заявление, потому что поймет: ничего не добьется. И так живет вся страна.

— Прокуроров поменяли?

— Да. Дело передали из районной прокуратуры в городскую.

— Участники инцидента — из чеченской семьи. Там есть граждане РФ, есть — Украины. Что тебе о ней известно?

— Я сознательно не буду комментировать все, что касается этой семьи или национальности этих ребят. Сейчас я чувствую, что есть третья сила, которая пытается разыграть национальную карту. Кто‑то на автомобиле матери этих парней написал какие‑то оскорбительные слова. А нам поступают угрозы.

Я ездил на мотоцикле 10 лет. И сотни раз был свидетелем ситуаций, когда на дорогих автомобилях какие‑то мажоры вели себя по‑хамски только потому, что они круче и богаче. И это в основном были украинцы. Подобная штука не имеет национальности.

— Кто и как тебе угрожал? Это коснулось только тебя или членов твоей семьи?

— Угрозы поступили на второй же день на официальную электронную почту. Первая — с требованием забрать заявление. Потом были другие: ты нас не послушался, все с тобой предрешено, со ссылкой на веру, на национальность и так далее. Были косвенные угрозы брату.

После того как об этих угрозах заявила моя коллега [депутат БПП] Светлана Залищук, начали приходить письма и ей.

Учитывая ситуацию, адвокаты и родные настояли на том, чтобы я обратился за охраной. Я сделал это, но как простой гражданин, а не как депутат.

— Веришь в справедливое правосудие?

— Эта ситуация очень показательная. Как страна и как граждане мы ко всему уже привыкли. Расскажи про любое воровство, расследование — это никого не удивляет. Никто никому не верит.

Сейчас все затаились и ждут — сдадут [следователи и прокуроры] или не сдадут дело. И то, что в деле замешан народный депутат, — это маркер. Если и дело с участием парламентария сдадут, подобное станет еще одним маркером, который убьет надежду.

— Ты сам стоял у истоков реформы Нацполиции. Что теперь про ее результаты думаешь?

— То же, что и раньше. Если мы хотим победить (а я хочу победить, я не хочу быть лузером через 20 лет), то должны делать две вещи. Первая: поддерживать тех, кто хорошо работает, ради того, чтобы они победили систему изнутри. Второе: о плохих надо говорить открыто, с именами, фамилиями, жестко выжигать их напалмом.

Прокуроры, следователи — все они очень сильно чувствуют политическую конъюнктуру. Если они будут знать, что наверху есть политик, который защитит их в честных делах, мы порвем прежнюю систему за год. Я в это верю.

— Ты общался с главой МВД Арсеном Аваковым и генпрокурором Юрием Луценко?

— Я со следствием и прокуратурой общаюсь в официальной форме. Но что касается Авакова и Луценко — когда задержали подозреваемых, они сообщили, что их задержали. И когда передавали дело, объявили, что передали дело в прокуратуру города.

— Ты не боишься, что если подозреваемые попадут в тюрьму, тебе станут мстить их родственники и друзья?

— Если бы я думал категориями “бояться — не бояться”, я, наверное, там бы не останавливался.

Есть суд и закон. Если ребята так себя ведут, значит, они должны быть готовы к ответственности.

Каким будет решение суда, я не знаю. Чувства мести у меня нет.

— А желания упечь их в тюрьму?

— Нет. Мне важно, чтобы общество поняло, ощутило и поверило, что в этой ситуации не слили дело. А каким может быть решение суда — условный срок, реальный срок, — неважно. Пускай это будет честно и показательно.

Если бы я хотел включить [в расследование] всю машину, я бы сразу же заявил: это нападение на госдеятеля. И делом занималось бы СБУ. Я бы охрану просил другую, я бы звонил кому‑то.

Но ни во время избиения, ни после него (и это можно проверить по телефону) от меня не было ни одного звонка — ни министру, ни командиру полиции, никому. Хотя я всех знаю. Я позвонил на 102.

Мы должны выйти из этой истории победителями. Мы — это общество, следователи, которые будут расследовать правильно, прокуроры, судьи.

Сам инцидент, если честно, я хочу поскорее забыть и заниматься дальше своей жизнью и работой.