Изменить историю

Почему одни страны богаты, а другие — бедны, и можно ли разорвать порочный круг коррупции и упадка. Мы публикуем избранные страницы интеллектуального бестселлера Джеймса Робинсона накануне его лекции в рамках проекта НВ Диалоги о будущем, которая состоится 26 июня

Галина Корба

Книга Почему нации приходят в упадок. Происхождение власти, богатства и бедности была издана еще в 2012 году и сразу стала бестселлером The New York Times и The Wall Street Journal. С тех пор книга, написанная американскими экономистами Дароном Аджемоглу и Джеймсом Робинсоном, не сдает позиций — она по сей день остается в первой десятке самых самых продаваемых книг о бизнесе на Amazon. Ее высоко оценили гуру мировых информационных технологий Билл Гейтс и Марк Цукерберг, а также американский философ и политолог Френсис Фукуяма.

Чтобы ответить на главный вопрос, почему одни страны богаты, а другие — бедны, авторы переходят от континента к континенту, от государства к государству, анализируя их историю и обстоятельства, которые привели к нынешнему положению дел. И в итоге отвергают многие популярные экономические теории, объясняющие бедность или благополучие географическими условиями, ментальными особенностями народов или культурой.

Главное различие между аутсайдерами и победителями — устройство их экономических и политических институтов, уверены авторы. Они выделяют экстрактивные системы, то есть авторитарные, неэффективные механизмы, благодаря которым богатое меньшинство эксплуатирует очень бедное большинство, мешая прогрессу, новым технологиям и соблюдению прав человека, в том числе права на собственность. А также инклюзивные системы — институты, благодаря которым к принятию решений в стране привлечено максимальное количество людей, их права незыблемы, а возможности, благодаря конкурентным рыночным механизмам, почти неограничены.

Порой выбор того или иного пути зависит от исторических обстоятельств или даже случайности. Но в конце концов именно общество выбирает, быть ему богатым или бедным, ведь разорвать порочный круг вполне реально, убеждены авторы.

“В Южной Корее люди живут по стандартам, как в Португалии и Испании. На Севере, в так называемой КНДР, стандарты жизни похожи на страны тропической Африки, около 1 / 10 от уровня жизни в Южной Корее. Здравоохранение северных корейцев в еще худшем состоянии — средняя продолжительность жизни на 10 лет меньше, чем у их родственников на юг от 38‑й параллели. Представьте, какой будет разница через одно-два столетия. Экономическая катастрофа в Северной Корее, которая привела к голоду миллионов людей, если сравнить ее с экономическим успехом Южной Кореи, впечатляет: ни культура, ни география, ни невежество не могут объяснить расхождения в путях Южной и Северной Корей. За ответом нужно обращаться к институтам”.

“Контраст между Южной и Северной Кореей, а также между США и Латинской Америкой демонстрируют общий принцип. Инклюзивные экономические институты стимулируют экономическую деятельность, рост продуктивности и экономическое благосостояние. Главное здесь — гарантия права на частную собственность, поскольку только это будет стимулировать собственников таких прав инвестировать и повышать продуктивность. Бизнесмен, которого ждет грабеж, экспроприация или потеря доходов из‑за шальных налогов, вряд ли захочет работать, не говоря уже об инвестициях и инновациях. Гарантия права на частную собственность должна существовать для абсолютного большинства членов общества”.

“У Билла Гейтса, как и у других легендарных личностей в сфере информационных технологий, были выдающиеся таланты и амбиции. Но он реагировал на стимулы. Система образования в США подготовила Гейтса и других к приобретению уникальных умений в помощь талантам.

В течение XVII столетия, когда в Англии развивалась торговля и происходила быстрая индустриализация, экономика Испании сорвалась в не­управляемый штопор

Экономические институты США дали возможность этим людям с легкостью создавать собственные компании без препятствий. Эти институты также обеспечили доступ к финансированию. Рынки рабочей силы в США дали возможность нанять квалифицированный персонал, а относительно конкурентная среда способствовала расширению компаний и продаж.

Эти предприниматели с самого начала осознавали, что проекты их мечтаний можно реализовать. Они верили в институты и верховенство права и не волновались по поводу без­опасности своей собственности. Политические институты обеспечивали стабильность. Прежде всего гарантировали защиту от диктатуры и изменений правил игры, экспроприации имущества, тюремного заключения или угрозы жизни и собственности”.

“Экономически нации приходят в упадок из‑за экстрактивных институтов. Эти институты удерживают бедные страны в бедности и не дают им встать на путь экономического развития. Сегодня это происходит в Зимбабве и Сьерра-Леоне в Африке, Колумбии и Аргентине в Южной Америке, Северной Корее и Узбекистане в Азии.

Между этими странами есть существенные различия. Одни лежат в тропиках, другие — в зонах умеренного климата. Одни были колониями Британии, другие — Японии, Испании или России. У них разная история, язык и культура. Общее — только экстрактивные институты. Во всех этих случаях основа институтов — элита, которая подстраивает экономические институты для своего обогащения и продолжения своей власти за счет абсолютного большинства членов общества”.

Критическая случайность в истории, согласно книге,— это событие, которое может либо подтолкнуть общество к реформам и плюрализму, либо наоборот — усилить экстрактивные институты. Одной из самых значимых критических случайностей для Европы авторы называют Черную смерть — эпидемию чумы, которая в середине XIV века выкосила половину населения и создала пропасть между институтами Восточной и Западной Европы. Тогда из‑за нехватки рабочей силы и крестьянских бунтов Запад вынужден был пойти на уступки, а Восток наоборот — усилил хватку.

“Хотя в 1346 году политические и экономические институты Западной и Восточной Европы отличались мало, в 1600‑м это были уже два разных мира. На Западе работники были освобождены от феодальных повинностей, платежей и правил, став главной силой для экономики, которая быстро развивалась. На Востоке работники также были задействованы в экономике, но уже как холопы, которые принудительно выращивали сельскохозяйственные продукты для Запада. Это была рыночная экономика, но не инклюзивная.

Подобные институциональные отличия — результат сначала незначительной разницы между Западом и Востоком: на Востоке лорды изначально были лучше организованы, наделены большими правами и консолидированными землевладениями. При этом их города были более слабыми и маленькими, крестьяне — менее организованными.

С точки зрения большой истории — это незначительные отличия между Востоком и Западом. Но когда феодальный строй сотрясла Черная смерть, эти отличия привели к значительным изменениям в жизни населения и развитии институтов.

В XVII столетии Англию сотрясли Гражданская война 1642–1651 гг. и Славная революция 1688 г., которые ослабили монархию, расширили права парламента и позволили широким слоям общества влиять на политику. Именно поэтому здесь началась промышленная революция, которая сделала Англию богатой и позволила в будущем опередить другие мощные европейские державы того времени — Францию и Испанию. Все эти изменения стали возможны благодаря небольшим, но критическим различиям между странами.

В 1346 году политические и экономические институты Западной и Восточной Европы мало отличались, а в 1600‑м это были уже два разных мира

“У английского парламента и испанского Кортеса были полномочия устанавливать налоги, в отличие от Эта-Женераль во Франции. Для Испании это почти не играло роли, поскольку после 1492 года испанская корона владела огромной американской империей и получала значительную прибыль в виде золота и серебра.

В Англии ситуация была иной. Елизавета I была куда более зависимой финансово, поэтому должна была всякий раз просить парламент об увеличении налогов. В ответ парламент требовал концессий, в частности ограничения права Елизаветы создавать монополии. В этом конфликте парламент постепенно побеждал. В Испании в подобном столкновении Кортес проигрывал. Торговля был не просто монополизирована, а монополизирована испанской монархией.

Последствия экстрактивных политических и экономических институтов в Испании были предсказуемыми. В течение XVII столетия, когда в Англии развивалась торговля и происходила быстрая индустриализация, экономика Испании сорвалась в неуправляемый штопор. В начале столетия один человек из пяти жил в городе. К концу столетия эта цифра уменьшилась до 1 / 10 вследствие продолжающегося обнищания населения Испании. Доходы испанцев падали, в то время как англичан — росли”.

Историческая случайность предопределила также путь развития США и Латинской Америки. Самая развитая часть Америки с самым внушительным населением, а также с запасами золота и серебра досталась Испании. Конкистадоры выработали типичную экстрактивную модель для этих территорий. Они отбирали ресурсы, порабощали местных, отбирая у них права и вынуждая тяжело работать на новую власть.

Британские колонисты в Джеймстауне на Севере тоже хотели найти золото и принудить местных жителей к тяжелому труду. Но здесь, на территории нынешней Канады и США, ситуация развивалась по‑другому. Полезных ископаемых здесь не нашли, а местные жители оказались недоверчивыми, враждебно настроенными и свободолюбивыми. Кроме того, их было слишком мало — ¾ человека на 1 кв. км. Для сравнения: в центральной Мексике и Перу тогда проживало 400 человек на 1 кв. км.

Чтобы колония выжила, было решено эксплуатировать колонистов практически за еду, но они, имея возможность скрыться от британских властей и примкнуть к местным жителям, с эксплуатацией не согласились.

“Что было возможно в Мексике и Перу, оказалось невозможным в Вирджинии. Во всех случаях не под силу было заставить поселенцев соблюдать правила жесткого иерархического общества. Для поселенцев в Новом свете существовало слишком много других возможностей. Местное население нужно было стимулировать к работе. Таким образом, люди быстро начали требовать больше экономических свобод и политических прав.

Уже в начале 1720 года все 13 колоний, которые потом легли в основу Соединенных Штатов, имели похожие структуры управления. Во всех случаях был губернатор и ассамблея, в которую входили мужчины-землевладельцы с правом голоса. Это не была демократия: женщины, рабы и лица без частной собственности не имели права голосовать. Но им предоставлялись широкие политические права, по сравнению со многими современными обществами.

Именно эти ассамблеи и их лидеры в 1774 году объединились и создали Первый континентальный конгресс, который стал прелюдией к независимости Соединенных Штатов”.

В 1821 году, после нападения Наполеона на Испанию, Мексика провозгласила независимость. Началось время нестабильности, переворотов и репрессий. За 40 лет борьбы за доступ к власти и ресурсам здесь сменилось 52 президента, причем почти всегда неконституционным способом.

“Целью мексиканской декларации о независимости было защитить экономические институты, созданные в колониальный период, что сделало Мексику, по словам известного немецкого исследователя и географа Латинской Америки Александра фон Гумбольдта, “страной неравенства”. Эти институты, основывая общество на эксплуатации местных жителей и создании монополий, блокировали экономические стимулы и инициативы широких слоев населения. Пока в первой половине XIX века США совершали промышленную революцию, Мексика беднела”.

Авторы отмечают, что шансы многих государств на успех уничтожили европейские колонизаторы. Они устраивали геноциды, порабощали местное население, отнимали все ресурсы и развращали местные элиты, стимулируя их к коррупции и введению экстрактивных институтов.

“Доходы европейских государств часто основывались на разрушении независимых государств и местных экономик по всему миру. Или же с самого начала строились на экстрактивных институтах, как на Карибских островах, куда после почти полного исчезновения местного населения европейцы импортировали африканских рабов и установили плантаторскую систему.

Мы никогда не узнаем, какими могли бы быть пути развития государств вроде Банда, Ачеху [обе — нынешняя Индонезия] или Бирмы [теперь Мьянма] без европейского вмешательства. Возможно, у них бы произошла их собственная Славная революция, и они бы постепенно двигались к более инклюзивным политическим и экономическим институтам на основе увеличения торговли пряностями и другими ценными товарами”.

“Многие африканские государства были превращены в боевые машины, направленные на захват и продажу рабов европейцам. Когда конфликт между разными государствами перерос в непрекращающуюся войну, государственные институты, которые во многих случаях еще не достигли необходимой политической централизации, в большей части Африки распались, став основой для экстрактивных институтов и современными государствами-неудачниками.

Все это не только объясняет, почему индустриализация не захватила большие регионы мира, но и показывает, как экономическое развитие может порой питать и даже создавать недоразвитость в других частях внутренней или мировой экономики”.

“История — не судьба. Порочные круги не могут не разрушать. Но у них большой запас жизненных сил. Ярче всего это иллюстрирует пример Гватемалы, где одна и та же элита пребывала у власти сначала при колониальном правлении, а потом в независимой Гватемале на протяжении более чем четырех столетий. Экстрактивные институты обогащают элиту, а богатство создает основу для ее продолжительного доминирования.

В свою очередь, если экстрактивные институты создают огромное неравенство в обществе, гигантское состояние и неограниченную власть для правителей, будет немало желающих бороться за контроль над этим государством и институтами. Тогда экстрактивные институты не только прокладывают путь для следующего режима, который будет еще более экстрактивным, но и порождают постоянную борьбу и гражданские войны. Это приводит к сползанию в беззаконие, разрушение государства и политический хаос, разбивая все надежды на экономическое процветание”.

“Ботсвана, Китай, юг США [речь идет об отмене рабства и борьбу за права афроамериканцев], как и Славная революция в Англии, Французская революция и восстановление Мейдзи в Японии — яркие иллюстрации того, что история не фатум.

Несмотря на порочный круг, экстрактивные институты могут быть заменены на инклюзивные. Но это не автоматический или легкий процесс. Совпадение факторов, особенно критических обстоятельств при наличии широкой коалиции тех, кто стремится к реформам и другим благоприятным институтам, часто необходимы для того, чтобы нация сделала значительные шаги к более инклюзивным институтам. Кроме того, нужно и некоторое везение, поскольку история всегда разворачивается самым непредсказуемым образом".