Что делать

Владимир Бородянский, министр культуры, молодежи и спорта, а в недавнем прошлом — топ-менеджер медиаимперии Виктора Пинчука, рассказывает, зачем пошел на госслужбу, и объясняет свою вызвавшую общественный взрыв инициативу о регулировании информационного пространства

Иван Верстюк

Над креслом Владимира Бородянского, министра культуры, молодежи и спорта Украины, висит картина с изображениями Будды, доставшаяся ему от предыдущего министра — Евгения Нищука. Впрочем, работа Бородянского далека от буддийского спокойствия.

Хотя к форс-мажорам на работе ему не привыкать: большую часть жизни Бородянский работал в медиа. С 2004‑го он руководил телеканалом СТБ, а в 2012‑м возглавил всю медиагруппу StarLightMedia, принадлежащую миллиардеру Виктору Пинчуку, куда кроме СТБ входят ICTV, Новый, M1, M2 и ОЦЕ.

При Бородянском дела СТБ, как и всего холдинга, шли успешно, зрительская аудитория росла, тем не менее в 2018-м он подал в отставку.

Теперь аудитория Бородянского — не только зрители СТБ, а вся страна. А еще — руководство этой страны. На столе министра стоят аппараты спецсвязи для прямого общения с лидерами государства, а на интервью с НВ он приезжает со встречи в Министерстве иностранных дел.

Посередине интервью звонит смартфон министра. “Будем биться”, — говорит Бородянский своему собеседнику.

Получив полномочия, министр тут же “ввязался в драку” — начал инициировать нововведения. Среди них, например, уголовная ответственность для журналистов за распространение фейков. Это вызвало бурную реакцию в медиасреде. И именно с этого начался разговор Бородянского с НВ.

— Вы подняли тему регулирования рынка медиа, регулирования журналистики. Свобода слова — это, наверное, чуть ли не главное достижение двух Майданов, когда журналисты получили право называть вещи своими именами, критиковать политиков и писать все, что они считают нужным. Что, как и зачем вы хотите регулировать?

— Давайте начнем с того, что Украина сегодня является страной, ведущей войну. Страной, на которую напали. Страной, в которой происходит то, что называется гибридная война. Мы видим, как вмешиваются в наше информационное пространство, как в нашем информационном пространстве развиваются потоки дезинформации, потоки манипуляции и фейков. Поэтому наша задача — наша, не только моя — установить новые правила существования информационного рынка. Эти правила, для начала, защитят журналистов. Защитят не только физически, а защитят от давления собственников, от давления денег. Мы должны сделать так, чтобы журналист мог работать честно и порядочно. Мы должны защитить граждан от употребления дез­информационного продукта.

Мы все это будем обсуждать. Наша задача — ввести в законодательное поле Украины понятия “дезинформация”, “опасная информация”. Предусмотреть, какими способами мы делаем превенцию, то есть как мы уменьшаем возможность распространения такой истории. Когда я впервые об этом сказал, все почему‑то услышали только про уголовную ответственность и всех это так возбудило. Да, это крайний случай. Что мы сейчас определили как критерий дез­информации? Это, например, информация, размещенная на заказ. Это информация, которая угрожает государственным и общественным интересам. Это непроверенная информация.

Фантастический у нас язык, и это немного странно — говорить, что мы должны украинизировать Украину

Мы понимаем, что есть люди, которые осознанно берут информацию, создают из нее продукт, который является дезинформацией, и манипулируют общественным сознанием. Это сейчас сложный конструкт. Нужно описать все элементы этого конструкта, сбалансировать его. Это явление, которое существует.

— Какие гарантии, что статья законопроекта об уголовной ответственности для журналистов не будет использована против журналистики расследований — против программы Схемы, против Дениса Бигуса и других людей, которые говорят о коррупции?

— Так мы же пока не написали эту статью. Надо ее написать так, чтобы не было возможности ею злоупотреблять. Понимаете, это же не про Схемы идет речь. Не про Бигуса и других независимых расследователей, которые честно выполняют свою работу. Речь идет о тех журналистах, которые берут деньги и дезинформируют общество. Если Бигус начнет дезинформировать, он тоже попадет под регулирование.

Это не история против, а история за. За безопасность информационного пространства. За защиту государственности. За защиту граждан от манипулирования их сознанием. Мир изменился. Мир изменился за пять лет, которые мы прожили и дальше проживаем в войне. Сегодня люди используют манипулятивные технологии, прикрываясь свободой слова. Я считаю, это возмутительно. И общество, и государство, которое понимает, что это разрушительно для его существования, должно искать механизмы защиты.

— По поводу информационного вещания на оккупированной территории. Какое там будет финансирование, контент, что со сроками?

— Через три месяца запустим. Финансирование есть. Это будет на базе канала UATV. Плюс мы ведем переговоры о наличии на этом канале контента украинских телевизионных групп.

— Другими словами, 1+1, СТБ и телеканал Украина будут отдавать вам бесплатно контент?

— Идут переговоры. Мы закончим, и тогда я смогу сказать, как это будет выглядеть. Бюджет на такой телеканал есть. На UATV заложено примерно 440 млн грн [эта сумма также предусматривает финансирование информационного агентства Укринформ]. На наш взгляд, на сегодняшний день этого достаточно. Дальше будем смотреть.

— Какого результата вы хотите достичь? Чтобы социология в ОРДЛО начала показывать проукраинские настроения? Или обеспечить информационную поддержку инициативам в нормандском формате?

— Мы хотим, чтобы люди на той территории знали правду. Чтобы они не руководствовались манипулятивным мнением Владимира Соловьева, Ольги Скабеевой или кого‑то еще. Чтобы понимали: есть другая точка зрения, правдивая точка зрения. Мы хотим вовлечь их в диа­лог и в рамках этого диалога искать общее решение. Вот и все.

— Скажите, почему вы ушли с довольно успешного телеканала СТБ, из медиахолдинга на незаметную должность, которая не сулила ни особых полномочий, ни хорошей зарплаты?

— Очень низкая, я бы сказал, зарплата у министра культуры. Я ушел из StarLight еще в декабре, а решение об этом было принято еще раньше. Я не планировал заниматься политикой, у меня были другие планы. Летом меня пригласили на разговор с Александром Ткаченко по поводу гуманитарной политики. Я также поговорил с Владимиром Зеленским и стал его советником. Потом мне предложили стать министром культуры. Все.

— А какие аргументы вас убедили? Наверняка для такого решения что‑то внутри вас должно было срезонировать в ответ на предложение Ткаченко и Зеленского.

— Срезонировало искреннее желание президента поменять ситуацию в стране. Срезонировало то, что это, на мой взгляд, третий исторический шанс [после Майданов 2004‑го и 2013–2014 гг.] в новейшей истории Украины на реальные изменения и на существенную перестройку общества. Я обо всем этом долго думал и не сразу согласился. У меня был какой‑то внутренний диалог с собой. В рамках этого диалога я себе сказал, что занять должность министра — это как пойти служить в армию. Ты не ждешь от этого ничего, никаких преимуществ. Это долг, который ты должен отдать.

— Как вы перестроились из чисто коммерческого медиа­менеджера в человека, регулирующего культурную отрасль и задающего ей стандарты?

— Наверное, все‑таки человек более многогранен. Необязательно бизнесмену думать только о деньгах. Даже если ты просто занимаешься бизнесом, все равно у тебя есть какая‑то идея внутри. И когда ты делаешь медиабизнес, у тебя должна быть какая‑то идея.

— Расскажите, какой вы видите государственную поддержку киноиндустрии? Вот Владимир Зеленский инициировал введение инструмента рибейтов [компенсация расходов на кинопроизводство за счет госбюджета]. Теперь есть отдельно поддержка через Госкино, а отдельно — через рибейты для сугубо частных кинопроектов, в том числе иностранных.

— Давайте разделим. Значит, задача рибейтов — привести на рынок новые деньги, то есть сделать Украину привлекательной для иностранных компаний. Задача государственной поддержки Гос­кино — развивать национальную индустрию. Это две разные задачи.

В политике рибейтов есть дополнительная компенсация расходов на создание кинопродукта, если в нем есть культурный код. Это популяризация нашей страны за границей. Соответственно, если ка­кая‑то западная компания приезжает сюда и использует в своем сюжете, например, украинское литературное произведение, она получает 30% рибейта. Если она приезжает сюда и снимает без элементов культурного кода, то получает 25%.

Что касается государственной поддержки национального рынка, то Украина выделяет около 1 млрд грн каждый год на создание рынка. Здесь тоже у государства должна быть четкая позиция, что конкретно и зачем оно поддерживает. Если, например, мы поддерживаем просто коммерческое кино, то должен быть показатель того, насколько эта поддержка успешна и насколько она отвечает задачам, которые мы поставили в развитии индустрии. Это означает, что при том же количестве фильмов, которые мы производим, объем этой поддержки должен сокращаться, а объем сборов должен расти. Тогда поддержка эффективна.

Но тут есть и другой показатель. Если мы говорим о том, что поддерживаем создание украинского культурного контента и увеличение потребления нашими гражданами этого контента, то тут важен показатель того, сколько времени контактировал украинец с таким контентом и сколько этих украинцев. И что это был за контент.

Другая история — о том, что мы будем кинорынку открыто говорить, что мы как общество считаем важным на этом историческом этапе. В каких областях мы бы хотели видеть фильмы. Например, в области переосмысления нашей истории, переосмысления событий, которые происходят с нами сегодня. Какие герои нам интересны — Леонид Каденюк, Валерий Лобановский, Леся Украинка, Богдан Ханенко илиМихаил Терещенко.

— Вы говорите о создании украинского кино, а не так далеко от здания вашего министерства — Киностудия Довженко. Непонятна ее перспектива. Максим Нефьодов, будучи замминистра экономики, говорил о возможности ее приватизации. На ваш взгляд, какие перспективы у Киностудии Довженко?

— Давайте я с другой стороны отвечу. Сегодня украинское кино уже создано. Оно уже завоевывает призы, завоевывает зрительскую аудиторию, и оно создано без использования государственных студий. Поэтому государственные студии не являются условием создания кино. Но являются, возможно, каким‑то элементом. Мы думаем сейчас над концепцией не только Довженко, но и других студий. Мы думаем, что у Довженко есть два концепта развития. Первый концепт — это приватизация с целевым назначением именно как киностудии. Учитывая, что есть рибейты, ликвидность такого объекта поднимается. Студия расположена в городе, у нее хорошая локация и туда легко приво­зить иностранных актеров. Короче, у нее есть свои плюсы. Вторая история — это использование Киностудии Довженко как некоего общественного пространства, как некоего, скажем, арт-хаба, где будут студии, где будут какие‑то музеи. Но этот концепт надо додумать.

Мы сейчас будем оценивать каждую из идей на их плюсы и минусы и потом выйдем на рынок и предложим ему принять участие в той или иной разработке той или иной концепции. В Киеве большой недостаток общественных пространств для создания культурного контента. И Довженко может стать одной из таких площадок.

— Украина — страна с довольно сложной культурной средой. Одна из сложностей — языковой вопрос. Город Киев двуязычный. Таких городов и регионов много. Вот вы как министр культуры считаете, что Украину нужно украинизировать с точки зрения языка?

— Украинизировать Украину? В самом выражении “украинизировать Украину” есть что‑то неправильное. Что‑то противоречащее. Да, мы, украинцы, обязаны владеть своим языком. Это как одна из основ, одна из частей того, что мы являемся общим целым. Я так считаю. Я двуязычный человек. Разговариваю на украинском, на русском. Сейчас вообще много говорю по‑украински. Мне нравится общаться по‑украински. Украинский язык другой — он иначе формирует мысль и иногда намного более точно, чем русский. Фантастический у нас язык, и это немного странно — говорить, что мы должны украинизировать Украину.