Туда нельзя мостов

14 февраля, 10:03
8243
Цей матеріал також доступний українською

Я не хочу туда мостов. Я хочу стену и, если надо, я сама могу ею стать

"Мосты вместо стен" – совместный проект Украинского ПЕН и Нового Времени, в рамках которого ведущие украинские интеллектуалы – писатели, философы, журналисты и ученые – рассуждают о том, что объединяет украинцев. Все тексты ищите по тегу #мосты вместо стен

Я должна ею стать — стеной между жизнью и концлагерем с мороженым по «двадцать две копейки», выбором между плохим и худшим, с пространством, сведенным к щели в заборе, с братскими могилами, «неизвестными солдатами», неумением радоваться и запретом быть.

Распространенный среди бывших советских людей кошмар «я стою перед доской и не могу решить задачу» считается смешным. Я стою перед доской, я вроде бы учила, но все значки и все условия кажутся мне незнакомыми. Возможно, я попала в чужой, старший, класс, возможно, это задача с повышенным уровнем сложности. Я вожу мелом по доске, стираю, снова пишу. За спиной — недобрая тишина. Я вижу хищную улыбку Нины Павловны: она удовлетворенно ждет возможности своей «тронной» речи: «Садись, два. Позор тебе. Ничего путного из тебя не вырастет. Стоишь здесь, носом хлюпаешь. Если бы училась хорошо, мозги бы были, сейчас бы не хлюпала. Вы только посмотрите на нее! Позорище. Садись! Не заставляй нас терять тебя время...».

Действительно, смешно. Но почему мы просыпаемся в холодном поту, почему чувствуем себя так, словно кто-то водил нас на расстрел, но, к счастью, стрелял по ногам холостыми? Почему мы с таким облегчением думаем, что этой доски уже не будет никогда? Ни доски, ни математики, ни химии, ни географии. Почему мы так радуемся, что вырвались из плена и избавились от пыток?

Я хочу стену, которая будет спасать меня от выбора между плохим и худшим

Потому что вырвались и избавились. Потому что пробуждение после этого кошмара — это как счастливый побег из лагеря. Из ГУЛАГа, который в якобы вегетарианские позднесоветские времена никуда не делся. Невидимой и неназванной доступностью он просочился везде и возник всюду. Он воплотился школьными линейками, очередями, больницами, учреждениями и предприятиями, где всегда были пытки, допросы, «тройка» и персональный вертухай, в задачу которого входило стереть с твоего лица улыбку. И стереть — до полного растворения среди других, уже стертых, — тебя самого.

Расстрелы уже были не нужны: все изучили правила и воспроизводили их — не задумываясь, автоматически, без сопротивления. Ты — ничего не стоишь, государство дало тебе все, и оно ждет, что ты готов за него умереть. И будь счастлив, что не сегодня.

Сегодня ты должен поработать над ошибками, потому что все еще позволяешь себе лишнее. «Слишком умный?», «слишком разговорчивый?», «слишком много хочешь?» — закройся, спрячься и знай свое место. Ты — ничего не стоишь. Тебе ничего нельзя. Свободу Анджеле Дэвис.

Я хочу стену между жизнью и запретом желать. Мир «неонацистских молодчиков», «американской военщины», «голодающих детей Африки» не мог не быть враждебным. На фоне ожидания героической смерти во имя «советской родины» или от удара ядерной бомбы глупо было желать чего-то для себя. Разве что книг. Но лишь таких, которые тебе «разрешено».

Глупо было желать цветов — синие стены в подъездах, зеленые или синие в больницах — это твой максимум «буйства красок». В школах тоже. Хочешь цвета — рисуй в альбоме. Однако помни: соцреализм — наше все. Пол твоей квартиры должен быть «немарким», обои — не очень яркими, мебель — коричневой, а какой еще может быть мебель, она же из дерева? Коричневой, да. Отсутствие красок — это, конечно, о бедности, о недостатке всего, о времени, потраченном в очередях, о невозможности найти момент для себя, чтобы подумать, кто я и зачем. Но краски — это и о пространстве, никогда не есть и не будет твоим. «Государство дало тебе квартиру». В «государственной» квартире не может быть желтого пола. «Государство дало тебе бесплатную медицину». Поэтому стены — зеленые. Зеленые стены, палата на девятерых и «режимное расписание посещений». Ты имеешь право умереть в одиночестве. Это святое твое право, потому что посетители с тобой — только в «приемные часы».

В конце концов, когда тебе дают квартиру, ты радуешься. Потому что по сравнению с бараком или коммуналкой — это действительно счастье. Ты радуешься, и мысль о том, что ты мог бы хотеть дом, собственный дом — два этажа и мансарда — и даже смог бы его построить, если бы не мизерная «голодная», но почти равная для всех зарплата — не приходит. Ты не знаешь, что можно хотеть. Потому что желать — запрещено. Мечтать — тоже. Разве что о «мире во всем мире».

Можно попробовать вырваться — через сверхусилия, через остановку во времени, потраченную на себя, через счастливое обращение, через родителей, которые сохранили тебе возможность быть, через друзей, которые уже сделали это. Можно попробовать вырваться и прекратить будущие кошмары, сказав однажды: «Нина Павловна, вы не имеете права так разговаривать со мной». Но это когда ты точно-точно знаешь, что она – не имеет. Можно попробовать вырваться. Однако ценой вопроса всегда будут заложники. Им — напишут на работу, вызовут на ковер, объявят выговор, лишат места в квартирной очереди. Их будут унижать, топтать и заставлять «повлиять» на тебя или отречься...

Я хочу стену, которая будет спасать меня от выбора между плохим и худшим. В 1930-е, как писала Ханна Арендт, этот выбор был «между убийством и убийством». Но «плохое» и «худшее» — даже при физической целостности — всегда об измене и убийстве. В этом выборе возникает небытийность, возникает и побеждает, превращая тебя в антропоморфного робота, в котором извлекли опцию «муки совести». А дальше уже просто, дальше — «потому что все — так», «потому что жизнь — такая». И тебе уже «не надо больше, чем всем». Тебе уже не надо ничего. Зияющая звенящая пустота. Следующий выбор между плохим и худшим дается легче, а потом — и вовсе без колебаний. Ты не можешь отвечать за это, потому что «сверху» считают, что так будет лучше. Поэтому ты просто не думаешь, поскольку опция «совести» очень тесно связана со способностью думать.

А иногда ты даже не начинаешь думать. Нет привычки, нет необходимости. Ты уверен ... Я — из той застенной жизни — уверена, что фраза «наказания без вины не бывает» — это о добре и правильной борьбе с преступностью, Анджеле Дэвис действительно нужна свобода, а есть ли она у меня — не интересно. Я — из той застенной жизни — уверена, что требование директора школы к девушкам «застегивать школьное платье на верхнюю пуговицу» и «помощь» в застегивании — правильные. А потом, когда окажется, что этот директор — педофил, не только публично «застегивавший» пуговицы девочкам, но и заставлявший ребят закрываться с ним в кабинете, и когда его наконец тихо переведут на другую работу, я уверена, что это надо хранить в секрете, чтобы не позорить школу. Я уверена и даже не думаю о том, что это было страшное преступление против нас. И что преступление это требовало наказания, а не тайны. Мы смеялись над этим, да. Мы смеялись, потому что это единственное, что могло нас тогда защитить. А наши учителя и наши родители хранили молчание. Они, видимо, тоже не думали и даже не начинали думать.

Может ли быть мост между мной теперь и мной вчера? Чтобы эта бывшая я беспрепятственно появлялась на этом мосту и несла мне инфекцию покорности и глупости, несла эпидемию молчаливого бесправия, свою небытийность как высшее достижение? Мост из бездны? Мост без начала и конца?

Она мне не оппонентка и не враг. Я не отрекаюсь от ее. Но все, что далось мне так тяжело, не стоит нашей встречи на мосту. Мне нечему у нее учиться. Я не хочу больше не быть. А только небытийности она и может научить. И если бы только научить. Бывшая советская я, бывшие советские мы несем за собой опасность индуцированного безумия, где мороженое по «двадцать две копейки» может стать не только причиной ностальгии, но и причиной войны.

Неотделенное стеной советское коммунистическое российское, которое призывает героически умереть за то, чтобы государство дало квартиру, приказывает стать «неизвестными солдатами», ими и погибнуть, однако обязательно убить-уничтожить других, несогласных и свободных — не стоит никаких усилий примирения.

Возможно, анализа. Точно — раскопок и работы с прошлым. Но только в специальных средствах защиты — в противочумных или противорадиационных костюмах с полным осознанием опасности. Я сейчас в таких. Мне очень жаль, что пустота в думании о себе была такой длительной. Однако я очень счастлива, что ее не заполнило зло. Могло быть гораздо хуже. Я знаю об этом и поэтому очень дорожу своей ясностью, своими реальными страхами и новой, неожиданной для меня, силой противостоять им. Я очень дорожу тем, что молодые уже не распознают прелого запаха «анджелы дэвис», не «слышат» цитат из советских фильмов и искренне не понимают, как такое могло произойти с нами. Я очень радуюсь, что их мир и их пространство — большие и цветные, а их мороженое имеет не цену, а вкус — фисташковый, шоколадный, лаймовый и даже колбасный.

Они уже умеют желать большего. И никакие руки — без разрешения — не могут застегнуть на них пуговицы. И никакие руки не должны задушить их в объятиях «мыжебратской» любви, включив свою кровавую программу «ради великой родины» и засыпав половину из них «Градом» и доставив другую — в Сибирь, в лагеря.

И потому — никаких мостов.

Никаких мостов по крайней мере до тех пор, пока советское не будет признано таким же преступлением, как нацистское, пока российское настоящее не будет признано преступлением в Гааге. Да, это не будет окончательным фактором для разрушения моей стены. Однако один — по крайней мере противочумный — костюм можно будет снять. Осужденное зло — не гарантия необратимости, однако этот приговор однажды все же сделал невозможным захват стремительным развитием нацистской промышленности и жилищного строительства, олимпийскими рекордами гитлеровских спортсменов и «порядком, который навел фюрер». Это сработало и должно сработать снова.

А пока — стена. Одна-единственная стена. Потому что она не о разнице и различиях, не об историческом опыте, не о generation gap, не о политических разногласиях или предпочтениях, не о языке, не о вкусах или амбициях. Она — о гибели и несуществовании. О защите от бездны, которая убивает человека, оставляя только физическую оболочку, а иногда — не оставляя вообще ничего — ни памяти, ни могилы. Туда нельзя мостов.

Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Мнения Нового Времени

Стань автором

Если Вы хотите вести свой блог на сайте Новое время, напишите, пожалуйста, письмо по адресу:

nv-opinion@nv.ua

Выбор редакции

События

Вчера, 21:01

article_img
Первое место Украины. Почему мы возглавили рейтинг стран с самой высокой смертностью из-за неправильного питания
Люди

Вчера, 14:04

article_img
Лай собак вдалеке. Интервью с командой фильма о войне на востоке Украины, который претендует на Оскар
Инновации

Сегодня, 12:00

article_img
Потеющая ракета. На чем Илон Маск собирается доставить людей на Марс