Почему люди так любят популистов

В соавторстве с американским экономистом и соавтором книги «Почему нации приходят в упадок» Дароном Аджамоглу

В Средневековье итальянские города-государства продвигали европейскую «коммерческую революцию» своими инновациями в финансы, торговлю и технологии. Затем произошло нечто странное. В 1264 году, например, в городе Феррара издали указ о том, что «непревзойденный и выдающийся лорд Обиццо станет Управляющим, Руководителем, Генералом и постоянным Властелином города». В один момент демократическая республика проголосовала за то, чтобы отказаться от своего существования.

На самом деле это не было редким явлением для Италии того времени. Как объясняет в своем трактате «Принц» Никколо Макиавелли, понимая, что они не могут опираться на аристократию, люди начинают поддерживать одного человека, чтобы быть защищенными его властью. Урок заключается в том, что люди отвергнут и оставят демократию, если начнут переживать из-за того, что элита захватила ее институты.

Средневековые демократические институты Италии подверглись тому, что сегодня мы можем называть популизмом: антиэлитарной, антиплюралистичной, эксклюзивной стратегии развития коалиции среди недовольных. Этот метод эксклюзивный, поскольку базируется на узком определении «людей», чьи интересы обязаны защищать не только от элиты, а и от всех остальных. Поэтому в Великобритании лидер партии «Brexit» Найджел Фарадж пообещал, что голос за «выйти» в 2016 году стал бы победным для «реальных людей». Как заявил в том же году во время своего предвыборного выступления Дональд Трамп, «другие люди ничего не значат». Таким же аналогичным образом бывший президент Колумбии Альваро Урибе часто упоминал о «хороших людях».

Существуют две очевидные причины, почему такой популизм — это плохо. Во-первых, антиплюралистичные и эксклюзивные элементы подрывают базовые демократические институты и права. Во-вторых, это способствует чрезмерной концентрации политической власти и деинституционализации, что приводит к слабому внедрению общественных благ и неэффективным экономическим показателям.

Тем не менее популизм может стать привлекательной политической стратегией, когда создаются три условия. Во-первых, разговоры о том, что доминирование элит должно быть достаточно правдоподобным, дабы люди им доверяли. Во-вторых, чтобы люди поддерживали радикальные альтернативы, нынешним институтам необходимо утратить свою легитимность или не справиться с каким-либо новым вызовом. И третье, популистская стратегия должна быть представлена как реалистичная — несмотря на свою эксклюзивную природу.

Все три условия можно наблюдать в сегодняшнем мире. Рост неравенства в течение последних 30 лет означает, что экономический рост диспропорционально направлен на благо малочисленной элите. Но проблема не только в неравенстве доходов и благополучия: имеет место также возрастающее подозрение того, что социальная дистанция между элитами и другими людьми увеличилась.

Эти экономические и социальные различия повлекут серьезные последствия для политического истеблишмента. В США политолог Ларри М. Бартелс определил, что в то время как законодатели все больше становятся на защиту интересов богатых, махинации лишают их политической конкуренции. В Европе, будучи в должности премьер-министра Люксембурга, Жан-Клод Юнкер однажды изложил вынесение решений в Совете Европы следующим образом: «Мы что-то выдаем, затем „плаваем“ и некоторое время ждем, чтобы увидеть, что происходит. Если нет никакого возмущения… потому что большинство людей не поняли, что мы решили, мы продолжаем — шаг за шагом — пока точка невозврата не достигнута». Такая элитарная логика уязвима к популизму.

Как стратегия деинституционализации, популизм апеллирует к все большей когорте разочарованных нынешними порядками. В США широко распространено представление о том, что институции не решают такие вопросы, как неравенство, а это подрывает доверие общественности к крупным институтам еще с 1970-х. Не сумев предсказать финансовый кризис 2008 года, те, кто определяет политику в США, сейчас пытаются урегулировать (обложить налогами) новые «мегафирмы» вроде Amazon и Facebook. Также считается, что они упустили мяч в плане глобализации и последствий «китайского шока» на местных рынках труда. Аналогичная ситуация происходит в Европе, где ситуацию с возросшей мобильностью рабочей силы и кризисом беженцев определяют как таковую, что это якобы превысило пропускную способность институтов ЕС.

В дополнение к слабому управлению новыми вызовами, институты и политики также не смогли посмотреть за пределы собственных доминантных нарративов. Например, в ходе подготовки к референдуму за выход Великобритании из ЕС, кампания за «остаться» полностью сосредоточилась на экономических потерях при выходе из ЕС, даже если социальные опросы показывали, что избирателей значительно больше волновали миграция и другие вопросы.

В конце концов, для закрепления популизма политики сами должны рассматривать его как надежную стратегию. Если говорить в общем, то заявить о том, что «другие люди ничего не значат», — не лучший способ получить широкую поддержку. Поэтому, даже если структурные факторы этому способствуют, популизм может преуспеть только в определенных кругах. Что касается Трампа, то интенсивная двухпартийная поляризация в США означала то, что он мог апеллировать к маргинальным избирателям или неопределившимся, потому что знал, что республиканцы проголосуют за него, что бы ни случилось. Грубо говоря, популизм может выиграть в том случае, если «другие люди» узко определены или малочисленны, но их все же можно представить как небезопасных.

Стало быть, чтобы победить популизм, надо апеллировать ко всем тем факторам, которые определяют его надежную стратегию. И начинается это с осознания того, что популизм может возникнуть только тогда, когда реальные социальные и экономические проблемы дают ему электоральную фору. Это также означает честно признавать факт того, что существуют конкурентные и спорные видения гражданства, которые следует обсуждать, а не игнорировать.

Наконец, нам нужно больше демократии и представительства — включая, возможно, и референдумы — чтобы избиратели чувствовали, что их проблемы воспринимают всерьез. Политический класс должен исследовать новые способы делать правительство более представительным для общества. Индия, например, применяет кастовые квоты для мест в парламенте и других должностей, и многие другие страны поступают точно так же относительно половой принадлежности. И сегодня, пожалуй, нет ни одной причины, почему США и Европа не могут принять подобные меры.

Copyright: Project Syndicate, 2019

Новое Время обладает эксклюзивным правом на перевод и публикацию колонок Project Syndicate. Републикация полной версии текста запрещена.

Оригинал

Присоединяйтесь к нашему телеграм-каналу Мнения Нового Времени