Европейский рецепт

Если смешать в равных пропорциях фламандцев с валлонами, добавить горсть итальянцев и французов, сверху посыпать голландцами, испанцами и чуточку немцами и для остроты блюда добавить арабов и евреев, получится отличное блюдо, именуемое Бельгия. Журналист и психолог София Гордиенко живет в этой гармонии три года, которых ей было достаточно, чтобы стать своей среди чужих. Вот ее рассказ о пяти любимых городах Бельгии

Я приехала в Брюссель случайно. И сразу обрадовалась тому, как все здесь напоминает Львов: кое-как отремонтированные фасады, на старых домах — аляповатые вывески. И даже дождь. Со временем оказалось, что схожесть — не только внешняя. Оба города перенесли большую потерю. Здесь тоже когда‑то была река, и ее, как и Полтву, увели под землю и спрятали под брусчаткой. Окончательно скрепили дружбу желтые каучуковые сапоги Crocs и фиолетовый зонт. Советую туристам не стесняться и брать с собой такой же набор или купить его на месте — пригодится. Итак, поехали.

Брюссель разделен по вертикали и горизонтали — культурно и экономически. Нет четких границ, скорее, межклеточное пространство, нафаршированное госучреждениями всех мастей. За королевским дворцом и широкой авеню гостей бельгийской столицы встречают всевозможные высотки, откуда ведется управление всеми политическими и экономическими полетами в ЕС. Вниз от богемной площади Флаже, на которой разместился Евроквартал, располагаются зеленые и чистенькие районы — Иксель и Уккль, оккупированные диппредставительствами.

В местном парке регулярно совершает пробежки Дональд Туск — бывший премьер-министр Польши, а ныне президент Европейского совета. Спортивный и подтянутый человек. Без поддержки формы такой режим работы, как у Туска, не выдержать. Среди сотрудников евроинституций самая популярная болезнь — burn-out (с англ.— эмоциональное выгорание).

Психологи утверждают, что это от чрезмерного напряжения. Они советуют трудоголикам выходить в город, знакомиться с его обитателями, то есть полюбить то место, где живешь, и перестать считать себя заложником ситуации.

Каждый четверг многих горожан можно встретить на площади Люксембург с бокалом пива. В народе это место именуется Плюкс. Самая обычная уютная брюссельская площадь, над которой, словно Эверест, нависло ледяное здание Европарламента.

Я не буду акцентировать внимание на центре города или Grand Place — туристическом месте, где размещены ратуша и Дом короля. Правда, король здесь никогда не жил. Построенное еще в XIII веке здание служило то трибуналом, то тюрьмой и даже складом для пекарей. Отсюда его второе название — Хлебный дом. Конечно, здесь стоит побывать. Затем за €5 обойти с гидом все залы мэрии, упершись в комнату с резными кессонными потолками, где еще пару веков назад судили преступников, а сегодня совершают брачные церемонии стоимостью в €100. Мои друзья доплатили еще €200 и получили право после скрепления уз выйти на балкон, помахать нам рукой и выложить снимки в Фейсбук — таким образом к приглашенным 20 гостям добавилась добрая тысяча виртуальных френдов, и свадьба стала веселей.

После прогулки идите в Le Perroquet, чтобы съесть питу Аль Капоне с мясом гриль, но не советую заказывать десерт. Лучше выходите на улицу и поверните к площади Саблон в шоколадную мастерскую Пьера Марколини. Выберите на втором этаже несколько микроскопических пралине. Мои любимые — 4 специи. Владелец мастерской, как правило, в отъезде — колесит между своими бутиками в Нью-Йорке, Токио и Париже. Но если он вдруг окажется на месте, то вполне может бесплатно угостить новыми десертами.

Потом поднимайтесь к Королевскому музею изящных искусств. Чтобы хорошенько рассмотреть Яна ван Эйка и Мемлинга, нужно идти туда в солнечный день — свет в зал проникает только через стеклянный потолок, который давно не чистили. Исключение — зал Брейгеля Старшего. Здесь организаторы проявили невиданную щедрость — есть и лампы, и кондиционер.

На вечер закажите столик в ресторане с бельгийской кухней в Au Vieux Spijtigen Duivel. Начать можно с запеченной кости с гренками, а потом съесть стумб — овощное пюре с сосиской — или кастрюльку мидий. Десерт вряд ли поместится: порции большие. У вас есть еще один день для Брюсселя? Отлично! В кафе Бельга подают лучший кофе в городе. А по воскресеньям здесь же разбивают рынок и привозят свежие устрицы. Полдюжины с бокалом вина или яблочного сока — €8. Оставшийся хлеб отнесите уткам, облюбовавшим вытянутые пруды-близнецы, окруженные типичными брюссельскими особняками в стиле ар-деко. Вот где‑то там мы, возможно, и встретимся, гости старушки Брюссель. Почему старушки? На французском название города — Bruxelles — женского рода.

Что хорошо в децентрализации, так это креативность и дух состязательности, царящий в сердцах жителей соседних городов. В Бельгии он особенно силен: суверенной страна стала меньше двух веков назад, а до того маялась меж соседей и была поделена на графства и княжества, потому каждый населенный пункт считал себя государством. В знак этого стремился и дозорную башню поставить повыше, и церковь построить посолиднее.

Например, Гент и соседний Брюгге — побратимы и кровные соперники. В Генте производили высококачественные шерсть и сукно, в Брюгге плели тончайшие кружева. Род деятельности отобразился на архитектуре — в Генте солидно и тепло, в кружевном Брюгге, нанизанном на узкие каналы, все филигранно и даже декоративно. Зажиточные торговцы шерстью мостили улицы пошире, фасады — повыше. Знакомые бельгийцы первым делом везут своих гостей именно в Гент. Город не избалован толпами посетителей, цены в кафе не зашкаливают, а в самом центре города — кошмар любого ресторатора и альтернатива фастфуду: двухэтажная столовая, где за пару евро вам в щербатую тарелку плеснут хорошего супа, выдадут хлеб и яблоко на десерт.

В Генте стоит непременно зайти в кафедральный собор Святого Бавона и поклониться агнцу. Ну ладно, не совсем поклониться, скорее, задрать голову и в восхищении рассмотреть все детали масштабного алтаря братьев вайн Эйк, который создавался 10 лет на заказ местного бургомистра и его супруги. Суровая бездетная пара, изображенная здесь же, на створках, пожертвовала алтарь и большую сумму денег, чтобы до скончания дней за них было кому молиться.

За почти 500 лет беспокойной истории алтаря его прятали, перемещали, пытались конфисковать. Во время Второй мировой даже подарили Адольфу Гитлеру, но каждый раз все части святыни чудесным образом возвращались домой.

Правда, кроме украденной в начале прошлого века доски с изображением благочестивых судей, которые вместе со святыми должны были поклоняться агнцу. Их больше нет, и где они — неизвестно. Как обычно, у обстоятельных фламандцев все сцены и объекты прорисованы более чем тщательно, так что когда восторженный зритель наткнется взглядом на запретный плод в руках у Евы, то немало удивится. Прародительница вместо традиционного яблока держит лимон. Весьма иронично.

Что еще посмотреть в Генте? Да вообще город. Не так много в Европе средневеково-ренессансных кварталов. Дома гильдий на набережной реки Шельды, наблюдательная башня Беффруа. До замка Гравенштайн — рукой подать. Там, как подобает всякому замку, есть и комната пыток, и подземная тюрьма. В Генте можно выпить местного эля — грюта, сваренного без хмеля, но с пряностями, или знаменитого делириум тременс из соседней деревни. Ну и главное, дорогие мои соотечественники, отправившиеся в Бельгию и решившие отведать местного пива,— не забываем закусывать! Напитки здесь варят крепкие, под 8–9 градусов, так что традиционный темный карбонад с картошкой фри — это, так сказать, то, что Гент прописал.

Город, в котором бриллианты продают, как сосиски в тесте,— прямо у вокзала. Ювелирные лавки берут путешественника в осаду, слепят каратными камнями с витрин. Однако удивительное дело — вся эта роскошь, рассыпанная по черному бархату, выглядит бедней и проще самой станции Антверпен-Центральный. Городские власти в начале XX века долго перебирали проекты, пока не выбрали неоренессансный чертеж усача из Брюгге Луи Деласензери, для которого здание вокзала стало самым любимым и последним детищем. Ступая на перрон, кажется, будто прикатил прямо в собор Парижской Богоматери. Высокие воздушные арки и витражи, только в центр розы вставлены вокзальные часы.

В Антверпене расположен самый большой в Европе после Роттердама порт. А значит, здесь есть масса магазинов с хламом разной степени полезности. По мне, самое лучшее — это Рубенс, с которым только благодаря этим моим трэвел-заметкам у меня наконец‑то завязался роман.

Полюбить Питера Пауля было мучительно сложно. После нашей иконописи и итальянской Сиенны с полупрозрачными ликами святых, при одном взгляде на которых в голове звучит григорианское хоровое пение, великаны антверпенского бонвивана показались цирком-шапито. Слишком много розовой плоти, ангелочков, рюшечек. Да и самих полотен много — художник был настолько популярный, насколько занятой на дипломатическом поприще. Он набрасывал композицию, а все остальное раскрашивали подмастерья. Возвращался к холсту мастер лишь в финале. Несколько раз махнул кистью и поставил свою знаменитую подпись: PPR — Питер Пауль Рубенс.

Чтобы понять и принять гения, мне понадобилось два часа пребывания в соборе Антверпенской Богоматери. И — вуаля! Ты уже стоишь здесь, на выложенном потертыми надгробными плитами каменном полу, задрав голову вверх, и все вокруг исчезает. Остаются только мощные люди на холсте и их страсти. Главное — не начинать с Вознесения на центральном алтаре, слишком уж приторно. Рубенс, так любивший ямочки на ляжках своих моделей, на самом деле вдохновлялся или — давайте уж называть вещи своими именами — копировал двух талантливых итальянцев: Караваджо и Микеланджело. Они тоже рисовали бы плотных дам, если бы дамы были им по душе. Так что от этой парочки нам достались красавцы всех мастей, а пылкий фламандец сосредоточился на красавицах. После своего итальянского вояжа он перенял микеланджеловскую любовь к телу, караваджевскую технику “кьяро-скуро” — едва освещенные объекты, выступающие из темноты,— и добавил к ним свою, прописанную в генетике фламандца скрупулезность. Каждую шерстинку на хвосте у пса он прописал так, что, кажется, животное замерло буквально на мгновенье и сейчас отряхнется, закружится у ног стражников, водружающих крест на Голгофе.

Пока главный музей Антверпена закрыт на реконструкцию до 2018 года, полотна висят в соборе Антверпенской Богоматери. В том числе первые работы, которые придворный художник, вернувшись из Италии, рисовал сам, без подмастерьев.

Город в эпоху барокко был так богат, что каждая уважающая себя гильдия считала обязательным иметь здесь, в центральном соборе, собственный амвон с изображением жития святых. Предприниматели из кожи вон лезли, чтобы переплюнуть друг друга. Художникам, выбирая сцены, приходилось изловчиться, дабы недвусмысленно указать род занятий заказчиков. Свержение восставших ангелов, где архангел Михаил бьет копьями демонов, оплатили оружейники; пасторальное Рождество выписывали для садовников; а в поклонении волхвов, заказанном местными кутюрье тому же Рубенсу, сразу даже не понять, что главней — ясли с младенцем Иисусом или пурпурный плащ бородача Мельхиора, расшитый золотом и отороченный соболем. Здесь пересекались искусство, религиозность и реклама. В общем, спешите видеть.

После такого визита положено отправиться туда, где и на стол подадут натюрморт не хуже фламандского. Ресторан Де Пеердесталь расположен в пешей доступности от главной площади и имеет собственную комнату для созревания мяса и ежедневную доставку морепродуктов. Закажите выдержанный семинедельный антрекот с красным вином и выпейте за Рубенса — короля художников и художника королей.

По бельгийским меркам, этот город находится слишком далеко. Два часа езды на поезде, глубинка страны под самой французской границей. Это не то чтобы скрытое от туристов место, но нога славянского путешественника ступает на скалистую почву Динана нечасто. А зря. Во-первых, это совсем другая Бельгия — Валлония. Франкоязычная, легкомысленная и немного нерасторопная часть страны, которую фламандцы регулярно попрекают куском дотационного хлеба и грозят разводом. Но валлонцам не до дрязг. Угрозы они пропускают мимо ушей, живут вразвалочку, дышат свежим воздухом. Здесь практически нет больших промышленных предприятий, да и рабочих мест маловато.

В Динане соединилась валлонская вальяжность и финансовая успешность. Город расположен по обе стороны спустившейся с гор реки Маас, которая с весны по позднюю осень заполнена каяками с промокшими любителями сплавов. Каменные симпатичные дома подпирают белесые скалы, создавая живописный контраст.

В середине XIX века уроженец здешних мест, сын изготовителя музыкальных инструментов Адольф Сакс, продолжая дело отца, заменил в кларнете дерево металлом, удлинил и выгнул мундштук, расширил трубу книзу и примастерил ко всей конструкции клавиатуру от гобоя. А ну‑ка угадайте, какой музыкальный инструмент он создал? Правильно — саксофон. Мсье Сакс наладил производство в Париже и там же обучал народ играть на чудо-трубе. Париж из изобретателя выжал все соки, его новшество, невзирая на патент, копировали все кому не лень. Сакс умер в бедности. Бельгия возвела своего земляка в ранг музыкальных святых. Сегодня в родном Динане саксофоны висят на фонарях, ими украшены витрины магазинов и ресторанов, а в доме-музее, где жил Адольф, хранится самый первый, еще несмелый в изгибах, но очаровательный детеныш саксофона.

Нет ничего удивительного в том, что Саксу, выросшему в Динане, пришла идея отлить деревянный инструмент в металле. Город в то время был огромным литейным центром. Здесь в каждом доме чертили, лепили, а потом отливали аксессуары из меди и латуни.

Литейщики славились богатством и миролюбием. Как и все бельгийцы, в начале прошлого века они не собирались ввязываться ни в какие войны. Но нейтралитет не спас Динан. Во время Первой мировой здесь случилась одна из жесточайших битв, и на динанском мосту был ранен 24‑летний лейтенант Шарль де Голль, будущий президент Франции.

Любой местный гид обязательно скажет, что нейтральный Динан был уничтожен морально и физически. Немцы захватили замок на горе, разграбили винный погреб и, спустившись в город, казнили каждого десятого жителя, сожгли тысячу домов.

До сих пор буквально на каждой улице есть таблички с именами тех, кто не вернулся с той войны домой. В местном кафедральном соборе бережно хранится церковная утварь, отлитая погибшими. Это все покажут и расскажут после воскресной мессы трогательные пожилые дамы — гиды на благотворительных началах. Они волнуются, роняют листы с текстами и под конец экскурсии посоветуют попробовать знаменитое зубодробильное динанское печенье и выпить пива, которое варят с XIII века,— Лефф.

Все это — на валлонском французском с особенным придыханием и выделенным грассирующим “р”. Кстати, с английским в этих краях туго. Но, как это часто бывает, незнание языков компенсируется дружелюбием и отличной кухней. В любой ресторан в центре можно заходить абсолютно бесстрашно. Официанты ведут себя так, как будто знают тебя сто лет и уверены, что ты придешь еще. Потому стараются. Цены, как для Бельгии, довольно милостивые, а блюда достойные. Если хочется креатива и изысков, надо идти в La Cuisine D’un Gourmand. Спросите, что в меню лучше всего подходит к пиву, и закажите прославленный местный Лефф.

Это мой любимый город в Бельгии. Чтобы попасть сюда, нужно удачно заблудиться или быть взбалмошным и непоследовательным человеком. Например, приехать в Брюгге, возмутиться количеством туристов или погодой, тут же у станции сесть в желтый автобус и через полчаса выйти размять ноги. Оглядевшись по сторонам — остаться. На час, на день или на всю старость, как делают зажиточные бельгийцы.

Поезда сюда не ходят, что для тесной Бельгии, опоясанной рельсами вдоль и поперек,— чудо. Но, может, эта транспортная исключительность в 1970‑х и спасла город от участи остальных морских курортов страны. В то время как строительный бум захватил побережье и каждому хотелось квартирку с видом на море, местные власти строительство заморозили.

Так что в Де Хаане сегодня все чинно-благородно и малоэтажно, как в конце XIX века, когда Леопольд II своим королевским указом выделил в концессию брюссельской французской общине кусок земли у моря. Его Величество позволил строить “изысканные обособленные дома, рядом с коими полагается иметь ухоженную и открытую взорам лужайку. Строительство скотных домов монаршим указом воспрещено”. Заповедь блюдут до сих пор. Выбеленные виллы в стиле Belle Époque стоят на почтительном расстоянии друг от друга, прикрываясь живыми изгородями из туй и эвкалиптов.

Что делать в Де Хаане? Ходить и дышать. Потом дышать и ходить. Читать нараспев французские названия вилл и случайно найти дом Савояр на авеню Шекспира, где жил Альберт Эйнштейн. В марте 1933‑го, возвращаясь из Америки в Европу, ученый прибыл в Антверпенский порт и узнал из газет, что в родной Германии побеждает партия усатого выскочки, речи и идеи которого сулят большие неприятности. Ведь даже если ты нобелевский лауреат, то все равно первым делом — еврей. Эйнштейн с женой сняли просторную виллу у Северного моря, из соседнего Остенде выписали лангустинов к столу, из Берлина вызвали детей и секретаря. На полгода интеллектуальный центр страны переехал из Брюсселя в Де Хаан, привлекая дипломатов, ученых и местных художников, польщенных соседством. Эйнштейн даже успел сыграть скрипичный концерт с королевой Элизабет. Идиллия длилась до тех пор, пока Германия не назначила за его голову денежное вознаграждение. Дабы не искушать фламандцев, увлекавшихся идеями нацизма, физик отбыл через Британию в США.

Из темного прошлого вернемся в наше светлое настоящее. В Де Хаане, кроме как ходить и дышать, стоит и перекусить — например, рыбой. В местных ресторанах подают все, чем богато скупое Северное море: мелких креветок и солею — жирный вид камбалы. В хорошую погоду стоит устроить пикник на пляже, купив в ближайшем супермаркете селедку — харинг — с луком, мягкую булку и белого вина.

Купание в Северном море — занятие на любителя. От холода сводит ноги даже в августе, и облегчить погружение, набрав побольше воздуха в легкие и нырнув, не получится. Это море по колено даже трезвому человеку. Но и оно сбивает с ног мощными волнами. Только белобрысые фламандские дети развлекаются тем, что выжидают волну, прыгают на нее и несутся к берегу в белой пене. В остальном же ледяная и мутная вода лишь декорация и путь для груженых морских судов, снующих на горизонте со всех уголков мира в порты Антверпена, Остенде и Брюгге.