Дорожные издержки

Большевики наступали, и хор на перекладных отбыл в Станислав (сейчас — Ивано-Франковск). Хотя всего двумя месяцами ранее в Киеве состоялось торжественное объединение Украинской и Западно-украинской республик, в пограничном Гусятине капелла три дня ждала разрешения на въезд в Галичину.

11 апреля хор дал первый платный концерт в самом большом зале Станислава — театре им. Монюшко. Билеты распродали еще за несколько дней до выступления. Публику подкупило то, что перед концертом хористы объявили сбор гуцульских костюмов у местного населения, намереваясь выйти в них на сцену.

Дальше путь капеллы лежал в Прагу. Но в Ужгороде, который на тот момент уже полгода был в составе Чехословакии, хористы впервые осознали политическую сторону своей миссии.

ЛОНДОН НАШ: Афиша благотворительного
выступ­ления украинского хора в британской столице,
сборы от которого пошли в фонд ветеранов Первой
мировой войны, лишившихся зрения, 1920 год. Фото: ЦДАВОВ

Секретарь здешней жупы (административно-территориальная единица, район) Иосиф Достал был заядлым москвофилом, — к тому времени это движение при финансировании из Петербурга уже полвека обрабатывало умы закарпатских русинов. Подопечных Кошица он и его соратники восприняли как посланников страны, воюющей с Москвой, стали хватать на улице и в отеле. Хористов свозили на освидетельствование в полицию. Руководство капеллы несколько часов уговаривало жупана Ладислава Мойша, чтобы тот освободил певцов и позволил им добраться до словацкого города Кошице. Уже оттуда ближе к ночи 1 мая хор прибыл в Прагу.

Здесь украинцев вновь встретила полиция. Ужгородские москвофилы сообщили пражским властям, что к ним едет вовсе не хор, а большевистские агенты и в тайниках у них спрятаны 2 млн фальшивых крон. Внешний вид певцов, обтрепавшихся в долгих странствиях, лишь усиливал подозрения.

“Это была какая‑то кочевая орда, которую страшно было средь бела дня подпустить к городу на пушечный выстрел, — писал о своих хористах Кошиц. — Знаменитый артист Кузьмин [Никон] был в обмотках, гимнастерке и без признаков белья. Зражевский [Иринарх] с уникальным басом — в ободранном военном кожухе и сапогах, которые забыли о подошвах и каблуках, физия небрита, наверное, с начала мировой войны. Великая Катря Здориченко (альт) в каком‑то страшном кожухе навыворот и в папахе на голове. Почти все дамы в неимоверных пальто из солдатского сукна. Но всех превзошел канцелярист Кизима. Черный, как жук, здоровенный дядька. В зубах не то люлька, не то козья ножка. В руках ведро, из которого торчит топор, веревка, плоскогубцы, керосиновый примус, и грохочет еще что‑то, — а также отличные голенища от сапог, к которым он думал приделать в Париже носки”.

Самого себя Кошиц описал с той же иронией: “В оборванных ботинках, без галош, в одолженном у Тучапского пальто — страшно широкое и длинное, рукава по локти; на голове теплый светло-зеленый брыль от Стеценко. Рубашка когда‑то была белой, и останки галстука неизвестного цвета… Как хорошо, что в Прагу мы приехали ночью”.

После двухчасового дознания и обысков и лишь тогда, когда местные украинцы Приз и Дидуник посреди ночи подняли на ноги власти, перед хористами извинились и развезли по отелям.