Он первым пошел на прорыв Иловайского котла

Медведь

Медведь был лысый, крепко сложенный мужик с огромными волосатыми, как у Кинг-Конга, лапами вместо рук. При этом среди своих и штабных он имел репутацию офицера, способного уговорить кого угодно на что угодно. И без применения физической силы. Одним только словом. Практически.

На локальные “терки” с сепарами по перемирию от украинцев ходил исключительно Медведь. Он стал легендой после того, как в августе первым пошел на прорыв котла под Иловайском и вывел оттуда пешком более ста человек. Сам шел с ними рядом шесть дней. Расстреляли весь БК [боекомплект], пили воду из луж, если попадались по пути, ели траву, но шли и вышли к своим. И раненых донесли. Тех, что в дороге не умерли.

Медведь сразу же договорился с командиром соседей “за две бэхи и одну мотолыгу” [бронетранспортеры и легкий гусеничный бронетранспортер МТЛБ], но тут возникла непредвиденная и, похоже, непреодолимая сложность. “Механы” наотрез отказывались ехать в КАП [так в романе автор называет ДАП — Донецкий аэропорт]. А чего туда ехать, если это билет в один конец? Они прекрасно знали, что на этом проклятом “маршруте следования колонны” в последнее время сгорает все, что движется.

Формально Украина не находилась в состоянии войны с Россией. Высшее руководство на всех форумах, встречах и конференциях твердило о “прямом вторжении российских войск”, что было чистой правдой и очевидным фактом. Но с другой стороны, по причинам, не подлежащим обсуждению, не объявляло в стране военное положение и продолжало именовать войну в Донбассе застенчиво-бюрократической аббревиатурой АТО (антитеррористическая операция).

В результате солдат, водитель-механик, да кто угодно, мог отказаться даже в боевых условиях выполнять приказ, и максимум, что ему за это грозило — это выговор. Никакого военного трибунала, никакого штрафбата.

— Героизм и любовь к родине, как и отсутствие их, дело, конечно, добровольное, но не до такой же, блин, степени,— в который раз подумал Медведь перед разговором с маленькой группкой механиков-водителей из соседней бригады, которые наотрез отказывались ехать “на смерть” в КАП.

— Хлопцы, значится, так, чтобы вы не ссали кипятком во время этого приключения, я поеду вместе с вами, вот сяду в мотолыгу рядом с тобой, — Медведь указал на худого долговязого парня. Это был водитель МТЛБ в грязной замасленной синей матерчатой курточке с драным облезшим меховым воротником, такие курточки носят ремонтники-поденщики на дешевых придорожных автостанциях. — Там все равно стрелок не особо нужен, калибр не тот. Ребята, правда, ну чего вы ссыте? С вами поедет сам Медведь, блин. Вы обо мне слышали?

Три водителя угрюмо закивали головами, глядя себе под ноги и топчась при этом на двадцати трех своих бычках.

— Со мной все отовсюду выходят живыми, даже из самой жопы.

— Мы‑то не выходим, а типа входим вместе с вами в эту самую, — попытался сострить один из троицы.

— Короче. Вы все знаете и поняли, — не обращая внимания на этот военно-полевой сарказм, продолжил Медведь. — Хлопцев надо вытаскивать! Кто, если не вы? И я похлопочу перед вашим командованием об отпуске и о наградах, если что…

Медведь понял, что переборщил с этим “если что”, похоже, все испортил. Однако в этот раз, к счастью или, как оказалось позже, к несчастью, он был неправ.

— Да х.. с ними, с наградами вашими, с них сала не нарежешь,— неожиданно заговорил самый старший из троицы, с большим размазанным по впалой, небритой щеке пятном машинного масла, со сбившимися в сальные клоки седыми висками на давно немытой и нечесаной голове.— Короче, мы, это… Мы того, поедем… Потому, что, это, значится, с вами, товарищ Медведь.

Медведь улыбнулся, переводя дух, и чуть не сострил, типа “тамбовский волк тебе товарищ, товарищ ссыкун”, но вовремя прикусил себе язык.

В диспетчерской башне КАПа отряд меньше взвода уже три дня отбивал танковые и пехотные атаки сепаров. От самой вышки осталась одна треть рваного железа и искромсанного бетона. Позицию держать больше не было смысла. Как будто был какой‑то смысл держать в аэропорту все остальное.

Маршрут был простой и в то же время сложный. Задача была поставлена предельно ясно: забрать всех — раненых, живых и мертвых — с башни, потом проехать мимо никем не занятой (по последним данным разведки) пожарки к новому терминалу, оставить боеспособный л/с [личный состав] для усиления терминала, забрать всех раненых и убитых — и домой, на базу. Всего‑то и делов. Проще пареной репы.

Механики почесали еще раз эти самые много раз пареные и перепаренные репы и пошли готовить машины. Выезд был назначен на пять утра. Все сверили свои часы. Двое только при этом поняли, что часы у них стоят, так давно на них не смотрели.

— Почему мы все время должны выезжать на этом бл..дском героизме? — думал Медведь, пока шел домой, в часть, по быстро замерзающей, уже не хлюпающей, а потрескивающей под ногами грязи.— Почему мы сами все, бл..ь, время загоняем себя в эти котлы и окружения, ничего не делаем, пока жареный петух не клюнет, а потом на героизме выезжаем, с такими, бл..ь, потерями адскими? Зачем так долго держали этот бессмысленный КАП? Ради какой, блин, стратегической цели? А теперь, Медведь, бери людей, которых нет, бери машины, которых нет, и разруливай этот гребаный ад, да? Так, бл..ь, получается, да, бл..ь?

Рядом просвистела шальная, похоже, мина. Медведь грохнулся в грязную лужу у опрокинутого, пробитого сотнями осколков жестяного забора. Мина шлепнулась в лужу размером побольше, метров за тридцать от той, в которой он лежал лицом вниз.

Он даже не расслышал звука взрыва, словно эта лужа на секунду засосала мину в свою тонну грязи. Ну вот на второй секунде (как растягивается военное время, пока его уже больше нет для тебя) вроде как взорвалась, подняв цунами густой грязи и опустив все это на спину офицеру.

— Теперь я со всех сторон замаскирован, как снайпер,— подумал Медведь, поднялся, подобрал автомат и продолжил путь, даже не пытаясь стряхнуть грязь ни с себя, ни с оружия.

В эту минуту он вдруг попал в зону действия сети и услышал сигнал прибывшего сообщения.

— Ты не забыл, сегодня Д.Р. у Сашеньки? Мы тебя любим и ждем,— написала жена.

Его младшему из троих сыновей (после войны он пообещал ей девочку) исполнилось 3 года. Тот еще толком не говорил, но уже рисовал танки и самолеты. И папу с ружьем.

— Бл..ь! Как я мог забыть?! — Медведь сразу попытался набрать Настю, но зона исчезла. Тогда он набрал и отправил сообщение: “Поздравляю, целую, люблю. Скоро приеду”. СМС уйдет само, когда снова появится призрачная зона.

Последний раз они виделись около месяца назад, дома, в Харькове, первый раз с конца августа, когда он вышел из окружения, и батальон формировали практически заново. 56 убитых, почти все раненые из 200 человек, что были в аду под Иловайском. Тогда Медведь провел целых три дня дома, а вот в “крайний”, как тут все говорили, а не последний раз успел домой только на ночь, когда его послали за двумя новыми БМП-2. Пять часов он был с ней и со спящими мальчишками. Когда утром уезжал, не стали их будить. Настя плакала так, что и без детей слез хватило.

Здоровенный мужик, весь в липкой, медленно стекающей грязи, словно замерев, стоял посреди разрушенной деревни, посреди бесконечной войны. Плечи у него опустились, голова поникла, сам он весь как‑то сжался.

Никто не видел его слез. Рядом никого не было. И даже если бы были, не заметили бы. Из-за грязи.

Отрывок из романа «Аэропорт» опубликован в журнале «Новое Время» от 28 августа 2015 года