Десантник и собака. Маси Найем рассказывает правду о войне и дембеле
Маси Найема, партнера юридической компании и младшего брата нардепа Мустафы Найема, призвали в армию в августе 2015-го. Сначала он попал в сухопутные войска, а потом в 122-й батальон 81-й десантной бригады, в одну из самых горячих точек – Авдеевскую промзону. Об армейских буднях он подробно писал в facebook. Оттуда, например, все узнали историю о Бармалее – псе, которого подобрали военные и который сопровождал их потом на всех военных на позициях. Товарищ Собака, как его в шутку стал называть Найем, быстро обрел огромную популярность в facebook, а потом – и дом: после дембеля в октябре 2016-го Маси забрал его в Киев.
Мы договорились встретиться с Найемом в Мариинском парке, в самом центре столицы – здесь обычно гуляют Маси, его девушка Карина и Бармалей. Маси ласково называет пса Человеком и признается, что вообще-то никогда не хотел заводить собаку. Эта – сама нашла его.
«Теперь мы ходим с Бармалеем в специальную школу, он учит команды. Правда, иногда кажется сперва, что все понимает, а потом специально отказывается выполнять – делает ради угощения, которое дается как поощрение», - рассказывает Маси.
Пока мы ходим по парку, Бармалей радостно носится вокруг нас и периодически порывается облаять пони, на которой здесь катают детей.
«Бармалей не понимает всех животных, которые больше, чем он сам», - объясняет Найем.
Мы смотрим на собаку, бродим по парку, я расспрашиваю его – о том, как появился в его жизни Товарищ Собака, о службе и о том, почему эта война не может закончиться так просто.
О мобилизации в АТО
Повестку принесли не домой, а туда, где я был на проверке у клиентов. Хотя обычно приносят домой, а потом уже, если кто-то не подписывает, то пишут злостные письма, что подадут в суд, или криминальное дело заводят. А тут домой она не приходила, хотя мы проверяем почтовые ящики каждые три дня, потому что ко мне приходит корреспонденция от клиентов. И получилось, что мы были на одной из проверок, туда пришла барышня из ЖЕКа, говорит: «А почему же вы избегаете мобилизации?». Я говорю, не избегаю ее и не собирался, больше того, я жду ее. Она там же всучила мне в руки повестку. И через два дня мы уже ехали автобусом во Львов.
В 2006 году я заканчивал военную кафедру. Я так называемый «пиджак», то есть, офицер запаса. Поэтому меня забрали именно во Львов, на двухмесячные офицерские курсы. Мы там пробыли месяц, а еще месяц – в Яворе на полигоне. Потом я сильно заболел.
Один говорит: «Что за Найем? Брат этого? Та ну нафиг он, я в свой батальон не возьму». Второй говорит: «Ну, я тоже не возьму, это геморрой»
Большинство из того, что мы учили во Львове – имею ввиду записи, которые делали на обучении, не пригодилось на войне. Мы не вспоминали там этого. Но то, что было на полигоне, в основном, пригодилось: ночная езда на БТРе, многие стреляли впервые из того или иного оружия.
Я очень хотел в ВДВ. Мне казалось, что там какая-то жесть будет, что меня обязательно пустят на передовую, мне не хотелось где-то в тылу сидеть. И чудом удалось добиться, чтобы перевели в ВДВ из сухопутки. Уже когда меня перевели, комбат рассказывал, как приходили документы к ним: мол, такой-то, фамилия Найем. Один говорит: «Что за Найем? Брат этого? Та ну нафиг он, я в свой батальон не возьму». Второй говорит: «Ну, я тоже не возьму, это геморрой». И мой комбат от безысходности решил взять к себе. Я думаю, ему было достаточно сложно. Может, где-то ему было сложнее со мной, чем с кем-то другим. Но мы как-то через скандалы, через проблемы вышли на финальную прямую. В марте месяце, когда были на боевых, мы уже поладили.
О Товарище Собаке
На боевых мы были где-то три месяца в Новгородском (поселок под Торецком, Донецкая область - НВ). Там я впервые увидел собаку. У него уже была даже будка. С ним бегали наши ребята, связисты, Толик, Олег Станиславович, Владислав Гейко. Они его и приручили, ухаживали за ним. А я вижу – собака, ну, и собака, бегает туда-сюда. Видел, что это одно из тех животных, которое будет бегать где-то рядом на позициях. Потом, когда выезжали оттуда, кто-то говорит: «Бармалея берем?» По-моему, это сказал Толик Чалый, связист. Решили, конечно, берем.
И вот, мы едем, жара, КУНГ (Кузов унифицированный герметизированный, аббревиатура, которая обозначает тип закрытого кузова-фургона для грузовых авто - НВ), в котором не открываются окна, верхние только. Он весь из железа, закрыт полностью, потому что мы перебрасывали части в ППД – в постоянную дислокацию, а потом сразу на Авдеевку, в Промзону. И мы едем в этом КУНГе. Места хватало на троих, а нас – пятеро, вещами все забито, и этот хороший Человек (собака). Я сидел, впереди меня – выход в неизвестность, дверь в Нарнию: если она открывается, то я вылетаю. Я сижу, держу то, что сзади, а там масса вещей тяжелых – генераторы всякие. Сидят пацаны. Ногу негде поставить. Собака как-то стоит. Потом машина резко остановилась, и я лечу на собаку, она гавкает. Цыганский табор какой-то. Воняло ужасно. Доехали еще километра два, построились в цепочку. Открыли дверь, поняли, что никого больше не берем. Вышли, я понял, что не поеду на КУНГе, потому что невозможно. Там где-то 30 км надо было ехать, просто нереально. Мы вышли оттуда, оставили двоих пацанов. Пересели в другую машину, собака тоже вышла, где-то бегала, мы смотрели на него, думали, жалко его как-то. И мы уехали.
Потом рассказывает Вовчик, Валидол позывной, наш медик, мол, еду со штаба в Новгородском, вижу, Бармалей бегает по улице. Он открывает дверь, говорит: «Бармалей, заходи». Он запрыгивает, они поехали. Так он привез его на Промку.
Прошло недели две-три, как он начал за мной бегать. Мы с ним игрались, но, как говорится, ничего личного. А уже позже он пошел со мной на позицию. Сперва, когда стреляли, он убегал сразу, чуть позднее уже было так, что мы идем, а он – впереди, как начинают стрелять, он оборачивается, типа: «Чувак, мы идем дальше, или нет?». Идем. Если начинает прилетать АГС (автоматический гранатомет станковый), он на меня: типа, да пошли уже, хочет убежать, а потом оборачивается, чтобы прибежать обратно, и такой в непонятках, что происходит. Если прилетело еще один раз, все – он уже никого не слышал, не видел, убегал на позиции.
Есть душераздирающее видео. Мы выезжали на другой машине. Я ехал в город, надо было забрать ребят. Ехал в КУНГе. Мне говорят: «Слушай, не бери собаку, сейчас дождь, слякоть, потом сложно будет». Выезжаем, и он видит это, бежит аж до блокпоста, безумно быстро бежал, и когда добежал, мы остановились, чтобы открыть дверь, а он уши прижал, прыгает, скулит, типа не оставляйте меня. Пришлось его забрать с собой, это было очень болезненно.
Когда выезжали оттуда в октябре, забрал его с собой. И ребята говорят, мол, да пусть уже будет с нами в комнате. Он сначала в комнате был вместе с нами, потом – на постели рядом, потому что пацаны уволились и место освободилось. Я лежу, и собака лежит. И так прожили пять дней, потом демобилизация и уже в Киеве.
Мы остановились, чтобы открыть дверь, а он уши прижал, прыгает, скулит, типа не оставляйте меня. Пришлось его забрать с собой
В Киеве потихоньку стал привыкать ко всему. Ему уже не страшно ничего, ни фейерверки, ни петарды. Он может остановиться, поднять ухо, типа, падает рядом или нет. Ага, «выход» есть, «прихода» нет, значит, ничего страшного, можно гулять.
По субботам и воскресеньям ходим с ним в школу, где его дрессируют. Это все благодаря Виталию Голоте, у них на Борщаговке целый центр, он разрешил нам бесплатно походить. И только сейчас я столкнулся с тем, что, оказывается, у нас есть догхантеры какие-то, которые отстреливают собак. Их нужно отправить в первый эшелон, пускай там отстреливают сепаратистов, как собак. Может, у них что-то личное. Вот, есть маньяки. Если бы маньяки убивали людей – засудили бы, а собак – это как будто ничего страшного. Маньяк, который насилует женщину – это да. Те, которые крадут вещи – это да, преступники. А маньяки, которые убивают собак – в законе.
О пересмотре жизненных ценностей
До армии была какая-то неопределенность. Живешь своими обычными представлениями о том, как оно будет в будущем. Наверное, теперь будущее стало сокращаться в представлении.
Вот так жил как-то 30 лет. Революция 2004 года, потом Революция 2014-го, между ними как-то жизнь прожилась. Университет закончил, военная кафедра, потом работа, потом создал компанию. Как-то оно все двигалось. После армии я посмотрел – думаю, наверное, что-то не так. Мне больше не хочется отвлекаться на мелочи.
Иногда кажется, что все, что было создано людьми – это чтобы отвлечь их от достижения своих целей или занять их время жизни. Утром ты уходишь на работу, работаешь целый день, приходишь домой, спишь, опять потом на работу, короче, ждешь выходных. На выходных тратишь деньги, которые заработал за эти пять дней. Плюс-минус так проходит год, два, три. Если бы тебе сказали сразу, что ты в 45 поймешь, что ты ничего не сделал, а теперь ты уже и не можешь? Что изменилось бы? У мужчин свои комплексы остались, у женщин – свои, хорошо, если у них семья создалась к тому времени. Если не создалась – это вообще геморрой. И для общества геморрой, потому что они создают проблемы для остальных. Все вместе это каким-то образом живет, жило до нас, будет жить после. Есть вариант, что ты окажешься в этой системе общих координат, будешь идти такой же дорогой, пользоваться тем, что тебе дают проживать. То есть, тогда ты просто юзаешь все, что тебе дает кто-то другой.
В армии ты общаешься с людьми, занимаешься делами, которые связаны с армией, с войной. И только иногда читаешь через телефон все это, facebook и новости. Если ты каждый день занимаешься одним и тем же и не живешь в системе общества, то отходишь от этого всего. Понимаешь, что они там, а ты – здесь. Оно рассоединяется, ты себя чувствуешь другим. Не сразу, не через месяц, два или три, но через одну или две потери, через несколько переживаний внутри, через какой-то страх. Проходит это все, и ты смотришь на это уже по-другому. Ты не можешь выйти на улицу, сказать: «А знаете, я пережил этот страх, смотрите, какой я молодец». Этого не скажешь никому. И ты не хочешь себя чувствовать жертвой, потому что это, как минимум, унизительно. Потому что обычно потом слышишь: «Вот бедняга, ты был на войне, давай погладим по головке тебе, ты мужик». Этого не хочется, потому что ты понимаешь – нифига не мужик, в этой системе координат – ты не зарабатываешь денег, ты не делаешь ничего, ничего ты не можешь дать миру, кроме потребления. И это влияет на принятие решений, каждый день.
Ты не можешь выйти на улицу, сказать: «А знаете, я пережил этот страх, смотрите, какой я молодец»
В какой-то момент хочется послать себя нафиг, потому что ты реально тратишь время зря. За это время можно что-то сделать другое. И если у тебя есть возможность в выходной день поехать в Авдеевку, ты едешь. Оно поменялось, это отношение. Больше не цепляешься за какие-то мелочи, не отвлекаешься на фигню, хотя оно затягивает. Прошло два месяца, я понимаю, что за это время я сделал, может, 5% от того, что хотел. Это безумно сложно, в Киеве все отвлекает: телевизор, звонки, соцсети, реклама на улицах и в метро.
Кругом ты понимаешь, что вся жизнь связана с двумя проблемами: как заработать и как потратить. Это треш какой-то. Какой в этом смысл? Тогда лучше в ВДВ идти. Тебя кормят, не нужно снимать квартиру, платят, одевают даже. А помимо этого ты еще и в глазах общества – герой. Мне кажется, этим кто-то очень красиво пользуется. Это – молодец, тот, кто придумал всю эту систему, потому что мы от жалости к людям, от собственного страха перед войной безумно благодарны тем, кто стоит там, на передовой. Но и их пользуют, и всю эту систему пользуют. Получается, что люди вперед не продвигаются.
О жертвах войны
За время, пока идет эта война, людей умерло больше, чем если бы мы пошли в тупое наступление сразу. Я не говорю, что нужно туда идти. У нас нет аргумента, почему мы должны идти, у нас нет удерживающей силы, вот, то все говно, что льется из России, мы не сможем удержать. У нас ни НАТО не стоит у двери, ни французские легионы не стоят, ничего. Мы сами не можем этого сделать. Хотя мы за три года благодаря волонтерам смогли очень много всего. И если бы финансирование было правильным, политика была бы правильной, мы бы за эти 2,5 года построили такое государство… Если не было коррупции, всей политической швали, мы построили бы нормальную, здоровую, как минимум, политику, которая противопоставила бы что-то той агрессии.
Думаю, измерять политику во время войны можно только количеством жертв, которые умирают каждый день там. Если у тебя политика хорошая, эффективная, то и количество жертв будет уменьшаться с каждым днем. Если у тебя неэффективная политика, оно будет увеличиваться. Можно посмотреть статистику, сколько умирало в 2014 году, в 2015-м и 2016-м.
У меня не настолько большой военный опыт, чтобы давать советы, но поставить ребят на позициях, чтобы они стояли живым щитом, наверное, неразумно. Вместо того, чтобы строить какие-то бетонные сооружения в километре от Авдеевки, от передовой линии. Надо было бы построить не «стену Яценюка», а нормальные здоровые сооружения, которые будут удерживать ту агрессию и при этом всем не будут умирать люди.
О бюджете
Представь себе, на каждого человека, который идет на войну, тратятся государственные деньги. Помимо этого, у него еще пожизненная езда в общественном транспорте. То есть, какое количество денег просто выкидывается, потому что политика Минобороны не совсем эффективна. Я уже не говорю о том, что, когда люди умирают, выплачивается 600 тыс. грн. И выплачивает их не Минобороны. То есть, не Минобороны отвечает за свои ошибки, а бюджет Украины.
У меня не настолько большой военный опыт, чтобы давать советы, но поставить ребят на позициях, чтобы они стояли живым щитом, наверное, неразумно
Хочется, чтобы все смогли влиять на политику в Украине, не только я. Хотя бы, чтоб была четкая, понятная программа, куда мы идем. Минские договоренности – есть, но они не соблюдаются. Что дальше? Должен же какой-то шаг быть, дорожная карта к чему-то. Есть хотя бы сроки и переговоры господина Порошенко с кем-то еще. Но мне до задницы эти высокие переговоры, потому что я понимаю, что каждый умерший и раненный – это, в первую очередь, травма человеческая, социальная, которую будем съедать вместе с говном еще много лет. И это будет сильно задерживать развитие Украины.
Помимо этого, у нас – огромная нагрузка на экономику. К минимальной зарплате привязано безумное количество всего, начиная от штрафов, заканчивая [коммунальными] платежами. Стало дорого жить. Это выглядит как финансовое рабство. Мы понимаем, что нам еще раз дали по голове за то, что мы хотели жить в другой стране. Дали по голове финансами, абсолютной манипуляцией социального мышления. Это просто манипуляции с общественным мнением на угоду тех или иных политических сил.
О людях в «ДНР/ЛНР»
Мне кажется, изначально люди придумали там госмашину, чтобы унифицировать какие-то общие правила, чтобы большому количеству людей не надо было думать, как включить свет на улицах, как сделать метро и так далее. Чтобы про это думали отдельные люди, которым мы платим деньги: мы их наняли, и они занимаются тем, чтобы люди жили хорошо. Наши налоги – зарплаты им. Это и была первичная идея того государства.
В истории она перешла в худшее ее проявление, когда государство решило поработить то количество людей, которое платит им налоги. Получается, они и заставляют платить налоги, и увеличивают их. Люди не живут так, как хотят, еще и командуют, что тебе думать, как тебе жить, куда тебе идти. Эта система управления, которая в худшем образе проявляется в России, в «ДНР» и «ЛНР». Им просто нужны рабы. Плюс ко всему прочему, чтобы им было еще и интересно, создали войнушку. Еще идеальнее – ты создал им ненависть. Ты им даешь зрелища, какую-никакую пищу. В Донецке и Луганские есть безумное количество умных людей, мудрых, нормальных, здоровых. Также есть слой населения с меньшим образованием, с меньшими умениями анализировать ситуацию, и им дали это схавать. Хорошо, у них есть война, хорошо. Ненависть есть, пропаганда. У них есть якобы забитое чем-то время жизни.
Когда у тебя нет зубов, природа заполняет пустоту. Когда это происходит в жизни человека, когда у него есть излишек времени и сил, то, если его не заполнит государство, он начнет задавать вопросы.
Вся борьба там происходит не за землю, не за реальные границы, а за количество людей, которые живут на этих границах, за людей идет борьба, потому что люди – это рабы, которые платят тебе деньги, приносят доход. Это как клиенты в какой-то компании, только эта компания изначально нами же была создана, а потом нас отодвинули от управления. Никакой стратегии нет ни у них. И, надо признать, нет и у Украины.
О наемниках на Донбассе
Большинство тех, кто находится по ту сторону линии разграничения – это российские наемники. И есть сотни доказательств этому. От перехватов, даже у них в репортажах есть, что там те же грузины, чеченцы, мы же видели это все, у нас есть ряд наблюдений. Мы это видим, знаем и слышим. Поэтому не надо говорить, что у нас якобы гражданская война и украинцы убивают украинцев.
Вся борьба там происходит не за землю, не за реальные границы, а за количество людей, которые живут на этих границах
Думаю, мотивация у них – только деньги. Хотя, может быть, в меньшей мере еще и ресурс – уголь, железо, тот же самый завод по изготовлению патронов в Луганске. Это все – разменная монета геополитики. Пока люди не поймут, что такое потерять что-то, до тех пор этому не будет конца и края.
Есть ощущение безвыходности. Хотя я уверен, что выход где-то рядом. Что-то произойдет скоро, что-то такое, что докажет: политика – неправильная. Какой-то здоровый мозг должен это сделать. Может, это будет не совсем политически правильный шаг, но тактически он будет верен.
Порошенко ни за что не скажет: ребята, я признаю свои ошибки и делал что-то не так. Он этого не скажет никогда в жизни. А если бы сказал, я уверен, вошел бы в историю, как единственный здоровый президент, который признал свои ошибки и может повести народ куда-то в другую сторону. Здесь обычно спрашивают: а кто, если не Порошенко? Не знаю, но, может, Порошенко тогда пусть делает все правильно. Я не знаю, кто. Но то, что делает Порошенко – абсолютный трэш. Ситуация нагнетается. Но сейчас мы все заняты оплатой коммунальных. Позже придумается еще какая-то фигня, чтобы нас занять. К маю, может, люди начнут как-то сживаться с такой дорогой жизнью. Поднимется доллар. Уже поднялся. К лету все перебесятся, там никому нет дела до революции, в сентябре будет, наверное, нагнетание, что-то там на войне, всплеск. Для чего? Чтобы показать, что нам надо держаться вместе. Они не объединяют нацию, они ее склеивают для собственных интересов. Вот граница России, вот граница Европы, давайте как-то держаться в этих пределах, потому что нам надо заработать здесь денег, а потом уже как-то будет.
Об украинской свободе
Недавно где-то услышал мысль, что украинцы умеют завоевывать свободу, но не умеют что-то делать с ней потом. Как в футболе: мы можем забить первый гол, а потом – расслабились. Нам забивают 25 голов, а мы такие, ой, ну, мы же забили такой гол в прошлый раз, ты помнишь, такой крутой был гол! Доборолись, но нет никаких последствий. Это как заместить тесто, а потом удивиться, почему оно не сделалось пельменями.
О разочаровании среди военных
Мне кажется, есть порядка 30% людей, которые идейные, и они там, на Донбассе, остались. Это, например, мой ротный, ряд других людей. Они за идею, они понимают, что это – наше. Есть процент людей, которые там, потому что и так, и так военные. Просто они там находятся дальше, живут той жизнью, которую выбрали изначально.
Когда нас мобилизовали, зарплата была порядка 3 тыс. грн. Уже в 2016-м у нас зарплата была по 7.600 грн, плюс еще атошные, то есть, боевые. Сейчас за 7.600 люди, должны батрачить, работать с утра и до вечера. Это ответственность. Если ты не грузчик, то тратишь там как минимум свои знания. Если грузчик, то свое здоровье. Или находишься за 7.600, но не обязательно на боевых позициях. А если на боевых, то платят еще 4 тыс. грн за вероятность потерять жизнь или части своего тела. В принципе, люди обычно не думают о последствиях. Это такая общепринятая ошибка, поэтому, 7.600 – это кажется какой-то интересной цифрой, почему бы не пойти воевать. Поэтому многие и идут.
Еще многих подогрела общественная поддержка войны. То есть если человек и не хотел воевать, то за годы и месяцы в фейсбуке он так или иначе меняется. Очень многие там – из бывших ментов и прокуроров, из людей, которые хотят пойти в политику, поэтому сперва они идут на войну. Потом подобные им, которые попадают в Верховную Раду, чувствуют себя так, будто сдали какой-то экзамен. Или не думают уже о войне, или думают, но не так. Мол, вы там делайте свое дело, пацаны, а я уже тут, мне не до этого.
Ты приходишь в армию, и не всегда видишь перед собой авторитета, но ты должен подчиняться ему
Есть еще один вариант: пошел на войну, пришел, сделал общественную организацию помощи атошникам. Вы можете посмотреть по реестру, сколько появилось подобных организаций. Их – тьма. Если бы все они реально помогали атошникам, с последствиями войны проблем не было. Но я же понимаю – они не для этого созданы. На войну идут, в том числе, ради карьеры. Такие будут «ярко махать» всем, чем можно, писать посты в соцсетях, чтобы на них обратили внимание.
Среди военных падает мотивация идти на войну, потому что ты не понимаешь, за что ты воюешь. За деньги тех, кто при власти? Не хочется за них. И людей убивать – это не такая уж приятная работа, как бы сильно это не подогревалось ненавистью с той, и с другой стороны.
О том, каково это – быть братом народного депутата
Когда меня только мобилизовали, первое время пацаны шутили: «Ты что, с братом поссорился? Он тебя на войну отправил?».
До армии меня могли в троллейбусе спросить: «А вы депутат?» Я говорю, нет, я его брат. И люди удивлялись – как это брат депутата ездит в троллейбусе? Но мы же сами себе это выстроили, мы как будто хотим, чтобы депутат был чем-то таким, что над нами.
Меня очень сильно ругали, что я без броника хожу, я старался так не делать. И когда говорил: «А лучше надену броник», был случай, когда чувак ответил, мол, конечно, если брата народного депутата заденут, то куда же мы... И хотелось дать в морду. А потом подошел, говорю: «Знаешь, причем здесь одно к другому?».
Это мы здесь сейчас можем увидеть на улице министра какого-то и удивиться. А там этот министр – ну, кто такой министр? Ты отходишь от этой картинки, для тебя эти люди – постольку поскольку. Все сглаживается. Все становятся на равных позициях.
Очень многие там – из бывших ментов и прокуроров, людей, которые хотят пойти в политику, но сперва они идут на войну
Об отношениях с сослуживцами
Самое сложное в армии для меня было – взаимоотношение со старшими. Морально было сложно. Такое гнетущее состояние. Потому что в мирной жизни я всегда равнялся на людей, которые что-то сделали. Я смотрел на клиентов и рос вместе с ними, и я понимал, что я этого уважаю, а это г**но, что это нормальный человек, это – такой себе, а этот – просто пользователь системы.
Ты приходишь в армию, и не всегда видишь перед собой авторитета, но ты должен подчиняться ему. Он говорит глупость – ты должен ее слушать. Или, что еще хуже, сделать что-то за кого-то, только потому, что по статусу вы различаетесь. Мне безумно сложно это, мне непонятно. У меня корона не спадет, но это некорректное отношение к личному составу. И это убивает любое желание. Не хочется ни служить, ни видеть кого-то.
