Жертва прошлого

Недавно выменянный у боевиков религиовед Игорь Козловский, проведя два года в тюрьмах “ДНР”, убедился: “советские” гены садизма и стукачества выжили в Украине, несмотря на четверть века независимости

Максим Бутченко

Седой, спокойный и интеллигентный Игорь Козловский, донецкий религиовед, выглядит чужеродным элементом в постновогоднем столичном кафе. Ему явно непривычна суета вокруг — шум, чужие разговоры, снующие между столиками люди.

Всего несколько недель назад Козловский сидел в куда менее свободном и более тихом месте — на зоне: отбывал срок в тюрьме “Донецкой народной республики”. Лишь в конце декабря 2017 года его в группе из 74 пленных украинцев официальный Киев выменял у сепаратистов.

Козловского задержали в Донецке в январе 2016‑го. И он, автор полусотни научных книг и публикаций, человек, который встречался с папой Иоанном Павлом II, в один момент перенесся во времена сталинских репрессий: ученого по доносу схватило "министерство госбезопасности" (МГБ) “ДНР”, и “следователи” пытали и избивали его, накинув мешок на голову. А затем “военный трибунал” приговорил дончанина к 2,8 годам тюремного заключения — за терроризм и подрыв памятника Ленину.

По просьбе НВ ученый поразмышлял о том, как это — в один миг оказаться с мешком на голове в 1937‑м и почему подобное путешествие во времени стало возможным в современном Донецке.

Я никогда не скрывал своих проукраинских убеждений. Весной 2014 года мы проводили [межконфессиональный] молитвенный марафон за единую Украину: мы стояли на площади, а на нас бежала сотня титушек с палками, битами. Их, между прочим, координировали из Донецкой облрады. Титушки кричали: “Где бандеровцы?” Мы и оказались “злобными бандеровцами”. Мы — это пара десятков самых миролюбивых граждан.

Меня задержали странно. Вначале незнакомые люди стучали в двери, говорили, что они принесли гуманитарку [гуманитарную помощь]. А после, уже на улице, когда я вышел из дома по делам, усадили в машину, сказали: нужно проехать на допрос ненадолго. Вот я и проехал “ненадолго” — почти на два года.

Когда привезли в здание МГБ, померяли давление, и сразу — на подвал. Это сырое помещение, которое разделено на боксы. Каждый лежит на чем попало: доски, какие‑то топчаны.

Я сидел в маленькой камере с провинившимся ополченцем и судьей Апелляционного суда, который хотел выехать из Донецка, а его задержали на блокпосту.

Через пару дней меня повели на допрос, при этом надели мешок на голову. Куда привели — не знаю, но допрос продолжался несколько часов. Меня били по ногам, рукам, лицу. Старались нанести увечья, которые до сих пор мне аукаются. Удары наносили местные парни — так, по крайней мере, было слышно по голосам (на голове всегда оставался мешок). А вот приказы им отдавал русский — уж слишком четко звучал его акцент.

Я после избиений пытался вставать, но сразу падал без сознания. Мне сломали пальцы на ногах, грозили застрелить на месте. Долгое время я передвигался с трудом.

Такое изощренное избиение я видел только в кино. Знаю, что других пленных пытали током — вкладывали провода в уши, прикладывали их к анусу и половым органам. Видел мужчину, у которого от пыток электричеством совсем не осталось половых органов — все выжгли. Такие садисты — это патология, психические нарушения. И эти люди всегда были среди нас, а мы просто их не замечали.

От меня требовали признания, что я взорвал памятник. Прикладывали гранаты к рукам, снимали таким образом мои отпечатки. Допросы продолжались бесконечно. Мне говорили: “Мы тебя убьем, и ничего нам за это не будет. Или у тебя остановится сердце”. Им было плевать: жив человек или нет. Меня спасло только широкое вмешательство международной общественности [освободить Козловского требовали международные правозащитные организации и ряд иностранных политиков]. Без этого жизнь в “ДНР” стоит копейки.

Потом меня отвезли в СИЗО, где я находился с 1 марта 2016 года до 25 мая 2017 года. Сидел в разных камерах, пока шло так называемое следствие. Уже тогда мне мимоходом показали мое дело, где я увидел несколько доносов на себя.

Они были написаны в “сталинской” форме: “Гражданин Козловский поддерживает вражеские проукраинские силы, был замечен в связах с националистами, организовывал тайные ячейки”. И прочее.

Я очень удивлялся: как выжил этот ген стукачества? К слову, в каждом кабинете в “ДНР” висит портрет Александра Захарченко, Владимира Путина, иногда главы ВЧК Феликса Дзержинского или даже царя Николая II. Вот такая адская смесь.

С декабря 2016 года меня посадили в карцер, туда, где раньше содержали приговоренных к смерти. Это помещение для одного-двух человек с маленьким окошком. Такая себе тюрьма в тюрьме, куда даже не все охранники имеют доступ. Прямо как в СССР, где к политическим заключенным относились хуже, чем к убийцам.

Уголовники иногда попадали к нам в карцер, но их тут же переводили назад. Мы, те, кто поддерживал Украину, только там и находились. Потом прошел суд. До чего же странное мероприятие! Сталинская (опять‑таки!) “тройка” зачитала приговор — мне ни за что дали почти три года общего режима. И это потому, что не смогли доказать вину. А если бы были хоть какие‑то намеки на мое сотрудничество, скажем, с СБУ, посадили бы и пожизненно: знаю парня, которому присудили в “ДНР” 32 года заключения. И таких — множество.

Cадисты всегда были среди нас, а мы просто их не замечали

Когда попал в колонию, то не скажу, что местные относились ко мне плохо. Наоборот — убийцы и насильники видели во мне инопланетянина, насколько я разительно от них отличался.

Вообще, зона в “ДНР” устроена, как и обычная зона,— смотрящий, вертухаи. Мне повезло, что мой сын с племянником передавали мне продукты и что почитать. К слову, я прочитал все журналы НВ и, когда меня отпустили, оставил огромную их стопку в колонии. Пусть читают: может, мозги у кого вправятся.

Нельзя сказать, что жители Донбасса также беззаветно любят Путина, как в России. Да, некоторые мне говорили, что уважают российского президента. А когда я отвечал, что совсем не уважаю его, то искренне удивлялись этому. Приходилось пояснять на пальцах, что за страшная личность засела в Кремле.

Да и когда сепаратисты говорят: “Мы — приверженцы “русского мира”, то первым делом сталкиваешься с тем, что они не могут пояснить, что это такое — “русский мир”. Каждый понимает по‑своему. То есть идеологически Донбасс — совсем не Россия. И никогда ею не станет — он навсегда унаследовал что‑то от украинского менталитета.

На Донбассе полно людей, которые ностальгируют за Украиной. За той жизнью, которая у них была до войны. Они понимают, что потеряли. Вот на этом можно и работать — на ностальгических нотках.

Нужно, чтобы Украина сильно выросла экономически — возвышалась [над “республиками”], как исполин.

Отдавать Крым и Донбасс — это не просто антигосударственно, это предательство Украины. Оккупация могла случиться в любом регионе. Так что, нам теперь отказываться от своих территорий?

Долгие годы власть делала все, чтобы украинцы не считали свою страну родиной, а старались уехать как можно быстрее. И вот теперь, после Майдана, у нас есть шанс вырастить поколение, которое неразрывно свяжет свое будущее с родиной. Именно они вернут Крым и Донбасс, потому что настоящий патриотизм — это всегда искренность.