Смена оккупантов

В начале советско-германской войны многие украинцы, избавившись от большевиков, надеялись возродить независимое государство. Немцы в прямом смысле похоронили эти мечты

Олег Шама

9 июля 1941 года, на 18‑е сутки советско-германской войны, войска вермахта взяли Житомир и заняли позиции к востоку от города. До Киева им оставалось пройти менее 100 км.
“Киев в приступах лихорадки, граничащей с паникой, превратился в место полной растерянности. Всюду суета, словно в улье. В учреждениях и на предприятиях спешно жгут документы”, — вспоминал о царившей тогда атмосфере в столице украинской советской республики Александр Скоцень — львовянин, который после аннексии Союзом Западной Украины перебрался в Киев, где играл за местное Динамо.

Сам он в те дни искал, как выбраться из города. И отметил: “Железнодорожная станция переполнена людьми — не пройти. Эвакуируют в первую очередь начальство и их семьи”.

Со схожей картиной столкнулся писатель Аркадий Любченко. Описывая эвакуацию дома кооператива Робітник літератури (на нынешней ул. Богдана Хмельницкого), которая происходила 1 июля, он уточнил: “Еще ночью уехали “самые вельможные” [писатели и поэты] — Павло Тычина, Максим Рыльский, Петро Панч, Натан Рыбак и прочие. Вижу: стоит автобус у подъезда, и туда грузят чемоданы и узлы… [писатель и критик Александр] Копыленко прет колоссальный тюк, завернутый в ковер, аж пот бедолаге выступил… А внутри автобуса уже сидит Смелянская [жена писателя Леонида Смелянского] с ребенком, еще кто‑то из женщин с детьми. Он силой, тюком, грубо, нагло вытесняет оттуда детей. Подымается крик, ругань, скандал”.

В этих строках Любченко описал не просто своих соседей-беглецов, а обласканных властями деятелей, которые возглавляли товарищеские судилища над коллегами по цеху, отказывавшимися прославлять советский строй.
Пока коммунисты бежали, уходили и отступали из Центральной Украины на восток, в регион готовились войти члены Организации украинских националистов (ОУН), действовавшей в основном в западных регионах. Они планировали создать свои госструктуры на оставляемой большевиками территории.

19 сентября немцы захватили Киев. В тот же день оуновец Петр Онуфрик вывесил на колокольне Софийского собора желто-синее знамя.

Однако уже к концу 1941‑го в ОУН поняли: к идее независимого украинского государства фюрер Третьего рейха Адольф Гитлер относится ровно так же, как и советский лидер Иосиф Сталин.

“Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно безусловно уничтожаться”, — призвал Сталин в своем обращении к народу 3 июля 1941 года.

У села Кривуши под Кременчугом, например, большевики, отступая, подожгли огромный элеватор — 130‑ю хлебную базу, которая была создана в 1938–1939 годах исключительно для снабжения Красной армии на случай войны. По разным данным, в 15 бункерах зернохранилища находилось 128 тыс. т пшеницы, 39,65 тыс. т овса, 14,5 тыс. т ржи, 8 тыс. т риса, 5 тыс. т сахара, 1,3 тыс. т разных круп. На уничтожение такого хозяйства ушло 10 вагонов зажигательных средств и взрывчатки.

Скоцень покинул Киев с женой и несколькими знакомыми спортсменами-поляками по Днепру, надеясь добраться до Одессы. Подплывая к Черкассам, компания увидели в воде много домашнего скота. “Специальные погонщики загоняли в реку целые стада коров, лошадей, овец и даже свиней. Куда ни глянь - всюду скот. Одни благополучно переплывали, другие гибли в волнах Днепра”, — вспоминал футболист.

Подобным образом уходящие на восток власти относились и к людям, особенно к тем, кто перед ними провинился.
Любченко писал в дневнике, как 12 сентября он с тремя товарищами-писателями решил вернуться из Харькова в Киев. Только отъехали от города, как им встретилась процессия: “Толпа, человек двести, преимущественно крестьяне (среди них и женщины) в окружении чекистов-евреев, которые ведут на цепях овчарок, движется по степи, а за ними на коляске, развалившись, как на диване, едут тоже трое чекистов. Во главе шествия пожилой крестьянин шагает горделиво, сбив шапку на затылок. Идут на гибель — свежая очередная жертва”.

Начало Второй мировой войны застало ОУН не в лучшей форме. В последних числах августа 1939 года в Риме прошло второй большой съезд организации: вместо убитого Евгена Коновальца оно избрало новым главой ОУН Андрея Мельника. Это возмутило сторонников не менее авторитетного оуновца Степана Бандеры, находившегося в те дни в польской тюрьме и освободившегося в сентябре, после начала войны.

Бандера считал, что ОУН должна ориентироваться на Великобританию с тем, чтобы на ее территории создать военизированные украинские отряды. Мельник же призывал немедленно начинать борьбу за независимость и создавать подполье в Украине.

Противостояние между двумя лидерами привело к вооруженным столкновениям между их единомышленниками, в результате которых, по разным данным, с обеих сторон погибло более 500 бойцов.

30 июня 1941‑го, когда немецкие войска уже вошли во Львов, Бандера провозгласил возобновление Украинского государства. Мельник продублировал этот акт своим обращением подобного содержания.

Но в первых числах июля немецкие власти арестовали Бандеру в Кракове, а через пару дней Мельника — в Берлине. Оба вышли на свободу лишь под конец Второй мировой, проведя эти годы под домашним арестом, в немецких тюрьмах и лагере Заксенхаузен.

За стремительно продвигающимся на восток вермахтом в большую Украину шли сторонники Мельника, на место которого временно назначили Олега Кандыбу (Ольжича).
“Всюду происходит возрождение Украины. И мы, ведомые этой силой, следуем за ней”, — отметил в дневнике писатель-оуновец Улас Самчук, повествуя о первых днях своего пребывания в оставленной большевиками республике.
Ему вторил Любченко, который в оккупированном немцами Харькове работал редактором газеты Нова Україна: “Харьков почти наполовину сожжен большевиками. […] Но мой народ, пройдя это страшное горнило, узнает новую лучшую жизнь”.
Он с восторгом описывал, как в городскую управу выстраиваются очереди инженеров, врачей, учителей — чтобы получить документы новой власти, а с ними — и работу. Большой желто-синий стяг на здании администрации вызывает у писателя слезы, а повсеместное присутствие свастики пока не раздражает.

17 ноября Любченко записал в дневнике: “Из всех разговоров мне стало ясно: немцы ждут, как именно проявит себя в Украине украинский элемент. Имеют ли они дело с жизнеспособной нацией или это заблуждение?.. А как раз сознательных волевых украинцев теперь на Поднепровье очень мало — их полностью уничтожили большевики”. Он не знал, что в середине октября в Киев полулегально прибыл Буковинский курень ОУН в составе 3 тыс. бойцов.
К тому времени в помещении одной из школ киевского Подола приехавшие ранее оуновцы приступили к созданию — тоже полулегально — администрации Киева. Городским головою избрали профессора-историка Александра Оглоблина.
В первых числах ноября к оуновскому десанту присоединилась интеллектуальная составляющая из 250 человек. Пренебрегая элементарной конспирацией, вся группа поселилась на ул. Короленко, 15 (сейчас — Владимирская), неподалеку от гестапо.

Большинство прибывших западных украинцев увидели Поднепровье впервые. Их переполняли чувства. Связная ОУН Наталка Тырса, уроженка Станиславщины (сейчас — Ивано-Франковская область), после выполнения в апреле 1942‑го задания в Киеве, написала: “Сам город, его расположение и архитектура произвели на меня большое впечатление. Я гордилась нашей столицей. Только очень больно поражало меня цоканье его жителей на русском языке”.

В августе 1942‑го Самчук, уроженец Волыни, посетил с творческими встречами Кременчуг. С окраины города он увидел уже более года дымящийся элеватор, подожженный большевиками при отступлении. “Кременчуг выглядел, как горький старый пьяница, который неделями не брился и валялся под заборами”, — вспоминал писатель.

Зато порадовали местные жители: “Люди этой Центральной Украины нравились мне очень. У них, возможно, не было обостренного национального сознания, как у нас на западе, но они были национально сильны от корня, от духа, от всей их великой стихии, которая давала буйный и стоящий тип человека, особенно с хозяйственной точки зрения. И это чувствовалось на каждом шагу”.

Но продолжил он описание с сожалением: “Если бы однажды сюда не наведалась социальная доктрина, которая парализовала каждую хозяйственную волю, эта страна была бы богатейшей… А так все оно тут выглядит старым, запущенным и далеко отсталым от того мира, что протянулся туда, к закату солнца”.

В октябре 1941‑го рентгенолог и шахматист Федор Богатырчук, еще в 1918 году выхаживавший Мельника от тифа в Белой Церкви, с подачи ОУН организовал в Киеве Украинский красный крест (УКК). При УКК он открыл бюро по розыску военнопленных: в первые месяцы войны немцы часто отпускали солдат-украинцев по домам.

Богатырчук также организовал сбор и распределение продуктов среди нуждающихся киевлян и пленных. Склады УКК за пару недель наполнились до отказа — крестьяне охотно откликнулись на акцию. Это привело немцев в ярость: им самим с трудом удавалось собирать продукты у местного населения.

“Первыми оккупантами были военные, которые показали себя с наилучшей стороны, — вспоминал Богатырчук. — Настоящее горе мы узнали, когда в город пришла немецкая администрация и отряды СС”.

После расстрелов в Бабьем Яру, которые начались в последних числах сентября 1941‑го, он осознал: “Киев из объятий одного бандита перешел в объятия другого, не менее беспощадного”.

К схожей мысли постепенно пришли и прочие оуновцы. Самчук, в том же году вернувшийся на малую родину, возглавил в Ровно газету Волынь. Ее редакция находилась поблизости от Рейхскомиссариата — главной администрации оккупированной Украины, которой руководил Эрих Кох. Об этом органе Самчук написал: «[Он] был наилучшим союзником Сталина, так как его политика была настолько безумна, что казалось, вся их [немцев] большущая военная машина создана только для того, чтобы отвоевать для себя неслыханную катастрофу”.

Но вначале эта машина раздавила ростки украинского национализма. 21 ноября 1941‑го ОУН решила открыть мемориал, посвященный 20‑летию расстрела красноармейцами борцов за независимую Украину возле села Базар на Житомирщине. Оккупационная власть не возражала. А сами организаторы не думали, что в глушь в морозный день съедутся более 40 тыс. человек.

Присутствовавшая на месте немецкая полевая жандармерия молча наблюдала за митингом, длившимся до сумерек. Но через несколько дней схватила и расстреляла более ста активных его участников, не предъявив обвинений.
“Либеральные месяцы военного режима закончились, — писал Самчук об этих событиях. — На улицах глаза резали рыжие униформы [партийных чиновников НСДАП] с красными повязками на рукавах. Их было видно среди людей издалека, как гибрид — помесь скота и человека, выпестованный ускоренными темпами в рассадниках Третьего рейха”.

Строки о “помеси скота и человека” Самчук написал уже после войны. А в марте 1942‑го газета Волынь вышла с его статьей Так было — так будет. “Нет. Не все равно, как и когда надо прислушаться к мнению украинского народа. Не все равно, кто и как с ним ведет себя. Не все равно, быть с ним в дружбе или объявить ему войну, — рассуждал в материале автор. — Украина — это живая действительность, добивавшаяся права, в котором ей из‑за глухоты всегда отказывали. А без этого права не может быть здоровой вся Европа. Все равно как человеческое тело без соответствующих витаминов”.

Автор формально полемизировал с идеологами Российской империи и сталинского СССР. Однако немецкая цензура восприняла статью как ответ на массовые аресты и последующие расстрелы оуновцев в Киеве в феврале 1942‑го. Тогда же власти закрыли УКК, а за Богатырчука взялось гестапо.
Арестовали немцы и Самчука. От концлагеря его спасло только ходатайство Германа Блюмме, служившего в Ровно, — будущий писатель жил в его семье в Берлине задолго до войны. К концу весны 1944‑го нацисты расстреляли около 5 тыс. активных членов ОУН.

А 31 мая того же года, когда советские войска уже стояли под Львовом, бывший генеральный комиссар Киева Вальдемар Магуния предоставил в Берлин отчет. В нем утверждалось, что важнейшей ошибкой немцев было насаждавшееся представителями оккупационной власти мнение об их арийском превосходстве над славянскими народами. Местное население по этой причине очень быстро перестало доверять немецкой власти. “Военная администрация охотно стремилась к тому, чтобы распространить свою власть как можно глубже в тыл, не давая полномочий гражданской администрации”, — писал Магуния. Даже если его отчет в Берлине кто‑нибудь и прочитал, это уже не имело никакого значения.