Обед с Егором Соболевым

Народный депутат называет причину, по которой он каждые третьи сутки ночует в лагере протестующих под Верховной радой, рассказывает о проблемах в семье и ест вареники с картошкой

Ольга Духнич

С народным депутатом Украины Егором Соболевым мы договариваемся поужинать в последний выходной день новогодних каникул. В шесть вечера политик, который этот день провел с детьми, уступил семейную вахту супруге — украинской телеведущей Маричке Падалко. А уже в семь вечера он удобно устраивается на диване киевского Home Сafé недалеко от его дома.

Поздоровавшись, мы тут же начинаем высматривать в простом меню заведения питательные блюда. Сразу после интервью Соболев заступает на ночное дежурство в лагере митингующих на улице Грушевского. Большая часть из них — участники движения Визволення, которое Соболев возглавляет.

После недолгих раздумий он выбирает вареники с картошкой, а я — тефтели из телятины. Также выясняется, что мы оба любим томатный сок.

— Тут готовят быстро и вкусно,— демонстрирует осведомленность мой собеседник.

Ранее журналист-расследователь, а теперь депутат парламента и заместитель главы фракции Самопоміч, Соболев еще недавно возглавлял парламентский комитет по вопросам предотвращения и противодействия коррупции. Чем доставлял немало хлопот представителям старой политической элиты, поэтому после нескольких неудачных попыток был смещен с занимаемого поста в декабре прошлого года

На сцене современной украинской политики Соболев выглядит пламенным революционером, одинаково заметным и в парламенте, и на баррикадах. Он был инициатором блокады торговли с ОРДЛО, добился пересмотра сфальсифицированных результатов выборов мэра в Кривом Роге, а три месяца назад вывел сторонников революционного изменения страны под парламент. Лозунги долгоиграющего протеста — политическая реформа и импичмент президента — известны любому киевлянину, обходившему или объезжавшему лагерь в центре столицы окольными путями.

А за несколько дней до Нового года родители жены Соболева получили анонимное письмо, в котором неизвестные угрожали жизни и здоровью детей депутата. Я спрашиваю его о том, как повлияли угрозы на жизнь семьи.

— Пока что у полиции нет версий, которыми они готовы поделиться,— говорит отец четверых детей. Впрочем, по версии следствия и экспертов, речь в первую очередь идет не о реальной угрозе, а о психологическом давлении.

— Это эффективный способ связать меня по рукам и ногам, чтобы моя жена плакала, а я боялся за детей.

— Как депутат вы могли бы просить об охране для семьи?

— Полиция пока не увидела оснований для предоставления им охраны, но я попросил участников нашего движения, прошедших войну, присматривать за детьми. Я также прошу Маричку не оставлять детей одних, а с этим уже есть проблемы.

Грустно улыбаясь, Соболев рассказывает о том, что его старший сын Миха уже взрослый и хочет возвращаться из школы с девочкой, а приходится — с мамой.

— А так, конечно, отправляясь куда‑нибудь на машине с семьей, я уже по привычке заглядываю под днище автомобиля, нет ли там чего,— добавляет он.

В Home Сafé кормят и правда быстро: в считаные мгновения перед нами появляется томатный сок.

— Какая сегодня цель у лагеря на Грушевского? — интересуюсь я.

— Давить на президента, чтобы были утверждены новые правила парламентских выборов, обеспечена ограниченная неприкосновенность депутатов и процедура импичмента,— охотно отвечает Соболев.

Тут же он добавляет, что с первого дня протеста лагерь стал местом встреч неравнодушных людей и способом психологического давления на власть.

— И нынешняя, и прошлая власть очень боится, когда народ ставит палатку, даже одну,— уверенно говорит Соболев.

— К любому давлению можно адаптироваться, и со временем оно превращается в фарс,— замечаю я.

Политик не соглашается:

— Я знаю ситуацию с той стороны. Пропрезидентские политики все время спрашивают: “Когда вы уже разойдетесь?” Они знают, как много есть причин для того, чтобы их выгнать, и мы бы их выгнали, но сейчас главное — изменить правила игры в украинской политике,— Соболев отпивает сок.

— Об этом же спрашивают и многие киевские водители,— говорю я.— А что должна сделать власть, чтобы лагерь разошелся?

— И я, и наши ребята готовы освободить улицу, если мы увидим, что нужные законопроекты реально принимаются, а политические преследования несогласных прекращены. Если будет одобрен нормальный закон об антикоррупционном суде, мы с удовольствием разблокируем улицу.

Появляется официант и быстро расставляет на столе тарелки. Их содержимое не отличается особым оформлением, но оправдывает ожидания о вкусной домашней еде.

Некоторое время мы едим, а затем Соболев начинает расписывать мне нехитрый быт лагерной жизни — в палаточном городке он дежурит каждые третьи сутки.

— Импичмент президента — если честно, звучит как‑то мелко, не находите? — интересуюсь я, расправляясь с фрикадельками.

— А мы как раз не за персональный импичмент,— охотно реагирует депутат.— Мне неинтересно, чтобы ушел Порошенко, потому что олигархия подготовила, по моими подсчетам, пять кандидатов ему на смену.

По мнению Соболева, проблема украинцев в излишней персонализации власти и желании смещать отдельных людей, а не выстраивать процедуры и институты.

— Импичмент — это цивилизованный способ уволить президента, переступившего закон, а Порошенко переступил его несколько раз,— рассуждает Соболев, глядя на аппетитные вареники.— Я точно знаю, что в своей первой электронной декларации он не записал испанскую виллу, а это 100% — криминальное преступление. И это преступление может расследовать только спецкомиссия на голове со специальным прокурором.

Соболев настолько увлекается объяснением, что на время забывает о еде.

— Поймите, это не акция против Порошенко. Это акция за Украину, чтобы у нас не на Майданах и не в кровопролитных боях можно было сменить президента, любого,— подчеркивает он.

Мы быстро опустошаем тарелки, и я задаю следующий вопрос.

— Вы выступаете за революционное обновление политических элит, но ведь элиты формируются институтами и процедурами, они не создаются людьми с улицы,— издалека начинаю я.

— Элиты всегда создаются в борьбе, и по‑другому, кроме как в противостоянии коррупции и другим болезням государства, ее не сформируешь. Нам нужны новые люди,— уверяет меня Соболев.

— Четыре года назад Майдан уже стал социальным лифтом для новых людей. Например, в парламент попал Владимир Парасюк,— напоминаю я.— Вы думаете, он — представитель той элиты, которая важна сегодня Украине?

— Если бы в парламенте было побольше людей с Володиными качествами, я был бы рад,— обескураживает меня Соболев.— Это в социальных сетях Парасюку создали образ ненормального, который бегает и дерется.

— Но он же как раз бегает и дерется! — не сдаюсь я.

— Не только. Я видел, как он работал в моем комитете, как он голосовал под давлением, знаю, как много раз его пытались использовать в плохих целях, и каждый раз он выстоял,— поясняет мой собеседник, делая знак официанту, что закончил с едой.

Тот тут же подходит за тарелками, а я прошу принести кофе и задаю последний политический вопрос.

— Вы возглавляете движение Визволення, в акциях вместе с вами участвует Рух нових сил, который возглавляет Михаил Саакашвили. Как эти два движения взаимодействуют между собой сегодня? У вас с Саакашвили есть расхождения?

Впервые Соболев замолкает на долгих три, а то и четыре минуты.

— Я хочу, чтобы этот протест был прежде всего протестом людей, а не протестом политиков,— дипломатично начинает он.— Как протест политиков он сразу обречен на провал. Кстати, по темникам Банковой именно так его стараются показать: как вой­ну Миши против Пети.

— С лидерами-харизматиками у вас и без темников есть риск скатиться в политическую борьбу,— допускаю я.

— Это так. Но именно по­этому с самого начала Визволення — это не политическая партия, и мы с самого первого дня запретили символику любых партий. Мы должны сделать революцию в смысле, в котором никто ее не делал здесь, поменять правила управления государством, а не старых людей на новых,— уверенно говорит Соболев.

— И все же, вам не кажется, что в событиях вокруг Октябрьского дворца Рух нових сил вас подставил? — напрямую спрашиваю я, вспоминая декабрьскую попытку захвата протестующими помещений культурного центра.

— Вообще‑то да,— признает Соболев.

Тут же он начинает говорить о том, что ситуация у Октябрьского дворца оказалась следствием невыполнения договоренностей между общественными движениями.

— Свои оргвыводы из этой ситуации мы уже сделали,— коротко подводит итог мой собеседник. И уточняет: хотя лагеря сторонников Руха нових сил и его Визволення стоят на Грушевского возле здания парламента совсем рядом, это две разные политические силы и два разных лагеря.

Вы дома обсуждаете происходящее в стране? — спрашиваю я, разливая остатки кофе по чашкам.

— У нас в семье табу на разговоры о политике,— парирует Соболев. И тут же вспоминает забавную историю. Во время визита президента Мальты в Киев был запланирован визит президентов Украины и Мальты в одну из школ Киева, где учится средняя дочь Соболева.

— Маричка спросила Машу: о чем бы ты поговорила с президентом Украины? А она ответила: я бы спросила его, когда в Украине появится антикоррупционный суд. Но ведь я дома ничего такого не говорю! — смеется Соболев. Заметно, что политическая осведомленность дочери ему по душе.

— А как дети реагируют на то, что папа дерется в парламенте? — не удерживаюсь я от провокационного вопроса.

— По-серьезному я дрался только один раз в парламенте и по уважительной причине. Стоял вопрос об очень коррупционном законопроекте,— несколько обиженно реагирует Соболев.— Но тогда моя жена была единственной девушкой в стране, которая меня осудила. Многие не только благодарили, но и обещали научить парочке приемов.

Сделав глоток кофе, он продолжает:

— Это ведь иллюзия, что мы можем сразу шагнуть в цивилизованное общество с цивилизованными методами борьбы. Мы все еще, к сожалению, в каком‑то первобытно-общинном строе живем. И всегда есть вот такие неожиданные вещи,— будто оправдывается депутат.

Мы почти допили кофе, и я задаю последний вопрос — о мечте на следующий год, личной, не политической.

— О! — смеется он.— Пока я спал, 1 января Маричка записала меня на заплыв через Босфор. В начале июля я должен буду переплыть пролив из Азии в Европу или наоборот.

— Наоборот — не так символично,— не удерживаюсь от реплики я.

— Да мне главное — доплыть до берега. Неважно какого, важно сделать это вместе с моей женой. По-моему, очень хорошая личная задача,— расплывается в улыбке Соболев.