Обед с Лилией Гриневич

Министр образования объясняет, чем школьники, которые учатся по новой реформированной программе, отличаются от тех, кто учится по‑старому, обещает разобраться с плагиатом в диссертациях политиков и ест салат

Ольга Духнич

Обед НВ с министром образования и науки Украины Лилией Гриневич мог бы так и не состояться из‑за досадной случайности. Договорившись по­обедать в ресторане Файна Фамілія на киевском Подоле, мы оказываемся с чиновницей в двух разных заведениях сети на расстоянии нескольких кварталов друг от друга.

Когда недоразумение решено, Гриневич встречает меня в ресторане на Верхнем Валу. На столе — чайник травяного чая, и в запасе у нас меньше часа.

— Здесь намного просторнее, чем в других местах, а я ценю простор, — улыбается она, привставая из‑за стола, чтобы поздороваться.

Гриневич — десятый за историю современной Украины министр образования и науки, и именно с ее приходом в правительство украинское образование наконец‑то переживает первые с советских времен кардинальные изменения. Одна из основательниц системы внешнего независимого оценивания (ВНО), Гриневич также выступила инициатором нового закона о высшем образовании, вступившего в силу в 2014 году. А в сентябре прошлого года уже в качестве министра дала старт реформе среднего образования, которая обещает полностью изменить принципы и суть нынешней украинской школы.

Отныне украинские школьники будут учиться 12 лет, главный упор будет сделан не на знания, а на компетенции, а учитель из авторитарной власти превратится в партнера по обучению. Пока реформа охватила лишь часть школ, а с сентября следующего учебного года так будут учить уже во всех первых классах страны.

Мы быстро определяемся с заказом. Гриневич просит принести ей салат с кускусом и овощами, я заказываю ризотто с белыми грибами и прошу принести чай.

Тут же министр признается, что в ее плотном графике обед — мероприятие быстрое, и мы договариваемся беседовать, не прерываясь на еду, а официанта торопим принести все и сразу.

— Вы, наверное, сами не очень успеваете готовить с таким графиком работы, — отмечаю я.

— Честно говоря, готовит мой муж и делает это лучше, чем я, и чаще, — признается Гриневич. Ее супруг работает заместителем директора в одной из киевских школ.

Откладывая меню в сторону, она тут же добавляет, что фирменные блюда в ее арсенале все же есть — это яблочный штрудель. Его она печет в дни, когда вся семья с детьми и внуками собирается вместе.

От яблочных пирогов мы переходим к главной теме беседы — реформе школьного образования.

— Четыре месяца назад часть первых классов по всей стране в целях эксперимента начала заниматься по новой школьной программе. Чем уже отличаются эти первоклассники от своих сверстников из традиционной школы? — интересуюсь я, пока мы ожидаем заказ.

— Эти классы отличаются даже визуально, — оживляется Гриневич. — Например, в обычных классах унылые старые парты, а на стенах висят портреты классиков, а в новых — работы самих учеников, пространство и мебель совсем другие.

У нас до сих пор в школах есть парты, прибитые к полу гвоздями, а ученик обречен сидеть за ними, как памятник самому себе

По словам министра, в новой школе ребенок с первых дней учится “нарабатывать свое портфолио”, а значит, ему важно видеть результаты своей работы, свой прогресс. Увлеченная темой Гриневич наливает в чашку чай.

— Утро этих первоклашек начинается с неформальной встречи. Вместе с преподавателем они садятся на ковер в кружок и делятся впечатлениями вчерашнего дня, рассказывают, что ожидают от нового дня в школе. В ответ учитель рассказывает, чему они будут учиться в этот день.

— Ну а качественные результаты уже заметны? — прерываю я собеседницу, которая о новом первом классе готова рассказывать много и долго.

— Во-первых, эти дети сильнее сдружились друг с другом, их общение выглядит качественнее, чем общение их сверстников в обычной школе. Что поражает, они не кричат на переменах, а просто спокойно разговарывают, — замечает министр. — Мне часто говорят родители, что дети, просыпаясь с утра, идут в школу с радостью, а не выполнять повинность.

Появившийся с заказом официант не прерывает нашу беседу. Пока он расставляет блюда, я спрашиваю Гриневич о том, как она оценивает сопротивление школьной системы изменениям.

— Я без иллюзий понимаю, что это сопротивление будет. 15 % учителей — всегда новаторы, а 15 % окажутся консерваторами. Кроме того, часть школ будет демонстрировать скорее косметические изменения, чем реальные, но мы к этому готовы и не переоцениваем итоги первых лет, — со вздохом отвечает Гриневич и придвигает тарелку поближе.

— В госбюджете на образовательную реформу, в том числе обновление классов, выделено 1 млрд грн. Что увидят родители учеников, придя в класс в сентябре? — спрашиваю я, пробуя ризотто.

— Тут мы работаем с местными администрациями, и результат может быть разный, — осторожно отмечает Гриневич, перемешивая вилкой салат. Впрочем, она договаривает мысль до конца. — Мы все же планируем заменить мебель в первых классах на ортопедические парты, которые можно свободно двигать, ведь у нас до сих пор есть классы, где парты прибиты к полу гвоздями, а ученик обречен сидеть за ними, как памятник самому себе.

Тема школьных парт добавляет спокойному голосу Гриневич эмоциональности: похоже, она действительно возмущена. Тут же моя собеседница обещает, что в новом учебном году существенно лучше будет выглядеть оснащение естественно-научных и математических классов.

После этих слов над столом зависает пауза: посчитав, что тема обновления отечественных школ исчерпана, Гриневич все‑таки решается поесть. Я следую ее примеру.

Вы ведь сами долгое время работали сначала школьным учителем, а затем директором школы. Что вам больше всего не нравилось в школе тогда? — решаю я продолжить беседу.

Министр на несколько секунд задумывается.

— Знаете, меня больше всего убивала собственная беспомощность. Беспомощность, которую навязывала система, равнодушие к профессии у некоторых коллег, а у некоторых родителей — к будущему своих детей. Когда я работала директором школы, одна из лучших учениц мечтала поступить на журналистику, но не смогла этого сделать. На экзамене она получила низкие оценки — просто в ее семье не было денег на взятки. Эта история меня потом очень стимулировала, когда мы вводили ВНО.

— После децентрализации бюджеты некоторых местных органов власти профицитны, много денег выделяет государство, но школьные поборы продолжаются, как и раньше, — я подкидываю министру более актуальную тему.

Отодвигая тарелку, моя собеседница признает, что проблема действительно существует.

— Тут мы сделали первый шаг: теперь школа должна отчитываться о всех финансовых поступлениях как из бюджета, так и из других источников. Уже это снизит коррупционную составляющую в школе.

— Все устроено намного тоньше, — уточняю я. — Часто непонятные поборы инициирует не преподаватель, а, например, родительский комитет, а дети родителей, которые пытаются добиться правды о назначении денег, становятся париями в классе.

— В таких случаях не устаю повторять, что это вопрос уже индивидуального майдана каждого из родителей, — эмоционально реагирует Гриневич. — Нынешние родители — активное и образованное звено общества, и мы всегда готовы с ними взаимодействовать. Обо всех подозрительных случаях в классе можно сообщать не только директору и в местный отдел образования, но и напрямую в министерство. Мы инициируем проверку и разберемся.

От индивидуального родительского майдана мы переходим к индивидуальному обучению: наверное, 90 % родителей украинских школьников хотя бы однажды обсуждали эту тему как злободневную, а тысячи детей уже учатся дома.

— Я не большой сторонник такой формы обучения, — признается Гриневич. — Но понимаю, почему некоторые родители делают так.

Тут же она рассказывает, что новый закон об образовании уравнивает домашнее обучение в правах с обучением школьным при условии, что результаты ученика, обучающегося на дому, сможет контролировать государство.

— Сегодня для части детей учиться дома действительно лучше, чем в школе. Поверьте, все, что мы сейчас делаем, как раз для того, чтобы изменить ситуацию и переубедить родителей, что в новой украинской школе ребенку будет лучше, чем дома, — в голосе Гриневич вновь звучат эмоции.

Заказав еще чаю, мы говорим о науке.

— Уже год на слуху ситуация с плагиатом и околонаучными знаниями, которые обнаружились в диссертациях многих украинских политиков и чиновников. На Западе по факту такого обвинения официальное лицо складывает полномочия, а в Украине до сих пор никак не начнет работу орган, определяющий наличие плагиата в научных работах. Почему? — интересуюсь я.

— К сожалению, это очень печальная история, потому что в нее вмешалась политика, — Гриневич задумчиво вертит в руках чашку з чаем.

Затем она долго и несколько путано объясняет, что комитет по этике, который занимается вопросом плагиата, ее министерство передало новой структуре — Агентству по обеспечению качества высшего образования, которое вследствие внутренних и внешних политических интриг только в этом году, возможно, начнет полноценно работать.

— Публичные обвинения в плагиате уже прозвучали в сторону диссертации экс-премьера Арсения Яценюка, а в диссертации жены вице-премьера по гуманитарным вопросам Вячеслава Кириленко под вопросом не только возможный плагиат, но и ее научная ценность, — не унимаюсь я. — Насколько вероятно, что такой комитет вообще заработает?

— У меня уже чувство, что в работе Нацагентства не заинтересованы разные стороны ситуации, в том числе сами пламенные борцы с плагиатом, — устало отвечает Гриневич.

Тут же она добавляет, что не будет комментировать любые инсинуации без наличия доказательств. А главная цель министерства — построить объективную систему оценки научных результатов, далекую от политического влияния.

— У нас две крайности. С одной стороны, есть реальная проблема плагиата, оценивать которую должны профессионалы, с другой — есть большая опасность превратить борьбу с плагиатом в очередное политическое оружие против оппонентов.

Мы допиваем чай, а Гриневич все чаще кидает взгляд то на часы, то на свою помощницу. Та делает ей прямо‑таки отчаянные сигналы: похоже, министр не просто опаздывает на следующую встречу, а грозится сорвать весь дневной график.

Тем не менее я задаю последний вопрос: спрашиваю, как ей удается проводить свободное от работы время.

Впервые за весь разговор министр отвечает расслабленно:

— Я так много работаю с людьми, что в свободное время люблю побыть наедине с книгой, — просто говорит она. — А еще у меня две замечательные внучки, с которыми я стараюсь проводить больше времени. Кстати, они очень вдохновляют меня делать школьную реформу, это ведь для них.