Неправильные книги

Ужесточение цензуры, агрессивная пропаганда и шпиономания раскололи во второй половине 1960‑х годов советское общество на протестное меньшинство и послушное большинство. Так называемый процесс над писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем стал красной чертой, за которой наступила тьма

Александр Пасховер

Великий прозаик, поэт, герой соцтруда, лауреат Ленинской и шести Сталинских премий, икона военной журналистики Константин Симонов 29 октября 1966 года пишет жалобу генсекретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу. Двумя годами ранее писатель готовил к выпуску дневники военного времени Сто суток войны. И вот цензура наложила запрет на их печать. Симонов внес более 40 поправок и купюр. Все зря, и поэтому он просит Брежнева вмешаться.

“Суть дела в том, что в моей книге о первых месяцах войны содержится и не может не содержаться критика культа личности [Иосифа] Сталина”, — сообщает писатель генсеку.

Симонов еще не знает, что времена оттепели позади. В СССР наступает ренессанс сталинизма и культа личности. Яркое тому свидетельство — суд над советскими писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем.

Их критические произведения, выходившие под прикрытием псевдонимов, печатались на Западе. Вот, например, цитата из одного из произведений Синявского: “Чтобы навсегда исчезли тюрьмы, мы понастроили новые тюрьмы. Чтобы пали границы между государствами, мы окружили себя китайской стеной. Чтобы труд в будущем стал отдыхом и удовольствием, мы ввели каторжные работы. Чтобы не пролилось больше ни единой капли крови, мы убивали, убивали и убивали. <…>. Прибегать к тем же средствам, какими пользовались наши враги, — прославлять великодержавную Русь, писать ложь в Правде, сажать царя на опустевший престол, вводить погоны и пытки”.

За подобное вольнодумство Синявский и Даниэль получили соответственно семь и пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии строгого режима.

Шум, который наделал процесс, всколыхнул страну, разделил ее писательский мир, да и вообще советский мир, на диссидентов и послушных слуг режима. Первые проявились в ничтожном меньшинстве. Вторые — в большом ничтожестве.

Неблагоприятное время избирает Симонов для жалоб генсеку. Дорогой Леонид Ильич и послушное ему политбюро ЦК КПСС в эти дни обсуждают план по ужесточению контроля над распустившейся интеллигенцией. Уже запрещены к печати Раковый корпус авторства восходящей звезды Александра Солженицына. Наложено табу на книгу о преступлениях нацизма, которую собирался издать Михаил Ромм, — Обыкновенный фашизм. Только что на экраны вышел одноименный фильм. В нем секретарь ЦК Михаил Суслов узрел намек на советский строй. Он так и спросил у Ромма: “Михаил Ильич, за что вы нас так не любите?”

И вот спустя две недели после симоновского письма генсеку в Москве проходит заседание политбюро ЦК КПСС. Ключевой вопрос — прорехи в идеологической работе, что стали особенно заметны в литературе.

Говорит Брежнев: Меня познакомили с новым произведением Константина Симонова. Оно, кажется, называется Сто дней вой­ны. В этом произведении Симонов заводит нас в какие‑то дебри. Подвергается критике в некоторых произведениях, в журналах и других наших изданиях то, что в сердцах нашего народа является самым святым, самым дорогим. Ведь договариваются же некоторые наши писатели до того, что якобы не было залпа Авроры, что это, мол, был холостой выстрел и т. д. <…>. Товарищи, никто до сих пор не выступил с партийных позиций по поводу книги Ивана Денисовича [повесть Солженицына Один день Ивана Денисовича, впервые опубликованная в 1962 году в журнале Новый мир], против некоторых концепций Симонова, против огромного количества мемуаров, издаваемых у нас, в которых показывается, какую выдающуюся роль сыграл в Отечественной войне [Никита] Хрущев.

Суслов: Вы помните, сколько было разговоров с Хрущевым о таком ошибочном произведении, как Октябрь в огне. Всем было ясно, что это националистическая книга, а Хрущев требовал ее издать. А об Иване Денисовиче сколько мы спорили, сколько говорили, но он же поддерживал всю эту лагерную литературу.

Александр Шелепин, председатель КГБ: Вот сейчас ставятся в театрах такие ублюдочные пьесы: Я снимаюсь в кино и другие [речь о пьесе Эдварда Радзинского Снимается кино]. Много у нас разного рода ненужных изданий, а подчас и вредных. О [Александре] Твардовском [главред журнала Новый мир], я считаю, мы много говорим. Его нужно просто освободить от работы. И это можно сделать не в ЦК, это может сделать Союз писателей.

Судя по длине стенограммы, 10 ноября 1966‑го заседание политбюро затянулось, что свидетельствует об актуальности проблем на идеологическом фронте. С тех пор страну, которая себя уже называет самой читающей в мире, и охватывает мания преследования неправильных писателей, драматургов, вольнодумцев.

ОСОБО ОПАСНЫ: Юлий Даниэль (на фото слева) и Андрей Синявский оказались на скамье подсудимых не за то, что кого-то убили или ограбили, а за то, что выступили против тех, кто убивал и грабил

В сентябре 1965 года как гром среди ясного неба прокатилась весть об аресте двух писателей — преподавателя школы-студии МХАТ Синявского и писателя-переводчика Юлия Даниэля. КГБ потратил пять лет, чтобы вычислить этот творческий дуэт, публиковавший на Западе произведения с жесткой критикой сталинизма, ленинизма, да и вообще коммунистического строя.

Еврей Синявский взял себе русский псевдоним — Николай Аржак. Русский душой и по паспорту Даниэль принял еврейское имя Абрам Терц. Советская пресса жестко отреагировала на эту этническую рокировку. Было объявлено, что зло­умышленники пытались разыграть антисемитскую карту, намекая на то, что в СССР, этой цитадели интернационализма, евреи вынуждены маскироваться и прятаться.

Для виновников торжества с трудом нашли подходящую статью — 70‑ю УК РСФСР, антисоветская агитация и пропаганда. Ведь еще в декабре 1948‑го СССР подписал принятую ООН Всеобщую декларацию прав человека, где есть норма: “Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их”. А 125‑я статья советской Конституции, принятая еще 5 декабря 1936 года, гарантировала всем право на свободу слова, печати и пр. Так что использование псевдонимов и пересылка рукописей за границу не могли стать основанием для обвинения Синявского и Даниэля.

В день рождения Конституции, 5 декабря 1965‑го, Александр Есенин-Вольпин, математик, философ, поэт и сын великого поэта Сергея Есенина, предложил друзьям провести на площади Пушкина митинг гласности, где потребовать честного и открытого процесса над писателями. В руках участников акции, а их собралось до 200 человек, были плакаты. Один из них гласил: Уважайте советскую Конституцию!

Милиция, применив силу, довольно быстро вернула наивных демонстрантов к действительности. Впоследствии около 50 студентов, причастных к митингу, были отчислены из вузов. 23‑летний правозащитник Владимир Буковский и 17‑летняя поэтесса Юлия Вишневская отправлены в психиатрические клиники на принудительное лечение.

Митинг изменил стратегию власти в отношении неугодных. Если в самом начале наверху решили, что процесс над Синявским и Даниэлем следует провести тихо, то теперь стало понятно, что проводить придется громко. А значит, пора разворачивать тяжелую артиллерию агитпрома — широкомасштабную кампанию по разъяснению линии партии.

13 января 1966 года в газете Известия вышла разгромная статья Перевертыши. “Первое, что испытываешь при чтении их сочинений, — это брезгливость, — писал секретарь московского отделения Союза писателей Дмитрий Еремин. — Противно цитировать пошлости, которыми пестрят страницы их книг. Оба с болезненным сладострастием копаются в сексуальных и психопатологических проблемах. Как видим, на многое замахивается взбесившийся антисоветчик”.

Спустя пять дней в этом же издании Сулейман Рустам, поэт из Баку, завершил свой сверхэмоциональный манифест: “Перья, умеющие выдавать черное за белое, а белое за черное, должны быть сломаны. Место двух предателей — на скамье подсудимых”.

Синявского и Даниэля в прессе сравнивали с нацистами и сексуальными маньяками, шпионами и авантюристами. Посылая им всеобщее презрение, предрекая вечное забвение.

Нужный эффект был достигнут необычайно скоро. В редакции газет Правда и Известия полетели десятки тысяч писем от граждан и трудовых коллективов, требующих Синявского и Даниэля расстрелять. Хотя статья, по которой их собирались судить, не предусматривала такой меры. Как ювелирно высказался Даниэль в своей крамольной повести Искупление: “Вы думаете, это ЧК, НКВД, КГБ нас сажало? Нет, это мы сами. Государство — это мы”.

НЕ ЧОКАЯСЬ: Михаил Шолохов всегда хотел быть ближе к народу, но в ходе процесса над Синявским и Даниэлем в этом стремлении зашел слишком далеко, тем самым покрыв себя вечным позором

Итак, 10 февраля 1966 года в помещении Московского областного суда на скамью подсудимых “за распространение клеветнических измышлений, порочащих общественный строй”, за агитацию и пропаганду, проводимую в “целях подрыва или ослабления советской власти”, усадили двух писателей — 41‑летних Синявского и Даниэля.

В зал заседания на так называемый публичный суд допускались только по спецпропускам. Это были правильные люди, и они излагали правильные тезисы.

“Синявский и Даниэль — люди с двойным дном, внутренние эмигранты. И вот самая настоящая оценка их произведений — это бормотание унитаза”, — эпатажничает Олег Темушкин, государственный обвинитель, замгенпрокурора СССР.

У писателя-баснописца Сергея Михалкова, автора текста советского и нынешнего российского гимна, слог выше, но смысл тот же: “Хорошо, что у нас есть органы госбезопасности, которые могут оградить нас от людей вроде Синявского и Даниэля”.

Эта суровая проза Михалкова вдохновила советского поэта Сергея Смирнова на такую же суровую поэзию:

И когда смердят сии натуры
И зовут на помощь вражью рать,
Дорогая наша диктатура,

Не спеши слабеть и отмирать!

Да она и не отмирала. Напротив, прорастала во все сферы частной и общественной жизни.

Спустя неделю по окончании процесса Литературная газета опубликовала заметку, в которой сообщалось о единодушном решении исключить Синявского из Союза писателей как “двурушника и клеветника, поставившего свое перо на службу кругов, враждебных Советскому Союзу”.

В это же время в Институте мировой литературы от работы был отстранен друг Синявского Андрей Меньшутин. За то, что знал, но не донес.

В защиту двух молодых литераторов выступила международная литературная общественность. Французские, итальянские, английские, американские писатели, а с ними более 300 профессоров университетов Франции, 63 советских литератора, актеры театров и кино, не утратившие человеческого достоинства, но утратившие чувство страха, ходатайствовали перед правительством за арестованных Синявского и Даниэля.

Кроме того, сами обвиняемые не дрогнули и не признали своей вины. В последнем слове Даниэль в ответ на обвинение в очернении действительности заявил: “Если вспомнить преступления во время культа личности, они гораздо страшнее того, что написано у меня и у Синявского. <…>. Никакие уголовные статьи, никакие обвинения не помешают нам — Синявскому и мне — чувствовать себя людьми, любящими свою страну и свой народ”.

По завершении процесса, в результате которого суд приговорил писателей к тюремному заключению и затем к ссылке, мировая общественность не успокоилась. Даже напротив. Нобелевский лауреат, французский литератор Франсуа Мориак даже написал письмо другому нобелевскому лауреату, Михаилу Шолохову: “Я умоляю своего собрата Шолохова ходатайствовать перед теми, от кого зависит освобождение Андрея Синявского и Юлия Даниэля”.

И Шолохов “походатайствовал”. В марте 1966 года, через месяц после судебного процесса, он выступил на XXIII съезде КПСС. “Попадись эти молодчики [Синявский и Даниэль] в памятные 20‑е годы, когда судили, не опираясь на уголовный кодекс, — ох не ту бы меру получили эти оборотни”.

То есть советский писатель Шолохов непрозрачно намекнул, что семь и пять лет строгого режима, полученные Синявский и Диниэль, — это мягкий приговор. По разумению Шолохова, их следовало бы расстрелять. Бурные аплодисменты в зале показали, что верхи соскучились по карающей руке.

Лидия Чуковская, дочь детского писателя и переводчика Корнея Чуковского, была ошарашена кровавым посланием Шолохова. Через самиздат она написала ему ответ: “Литература уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря. Вот это вы [Шолохов] и должны были заявить своим слушателям, если бы вы и в самом деле поднялись на трибуну как представитель советской литературы. Вы держали речь как отступник ее. Ваша позорная речь не будет забыта историей. А литература сама вам отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного долга. Она приговорит вас к высшей мере наказания, существующей для художника, — к творческому бесплодию”.

Так к середине 1960‑х процесс над двумя писателями разделил советскую интеллигенцию на два лагеря. Лагерь приспособленцев — или тех, кому было просто страшно идти против системы. И лагерь, представителей которого в последующие годы стали называть шестидесятниками, диссидентами. Брежневская эпоха первым обеспечила карьерный рост, ордена и медали, вторым — ссылки, тюрьмы и палаты психиатрических клиник.

Полностью отбыв срок заключения, Даниэль уехал работать в Калугу, потом — в Москву. Его переводы появлялись в печати под псевдонимом Юрий Петров. Это безликое имя Даниэлю было спущено свыше. Синявский, выйдя на свободу, в отличие от своего друга, нигде не издавался. Его работы были табуированы. Позднее Синявский эмигрировал. На Западе сумел издать свои книги, написанные в лагере, — Прогулки с Пушкиным, Голос из хора, В тени Гоголя, а также роман Спокойной ночи.

О самом важном следе, оставленном Синявским и Даниэлем, сказал Варлам Шаламов в своем Письме к старому другу: “Их пример велик, их героизм бесспорен. Синявский и Даниэль нарушили омерзительную традицию “раскаяния” и “признаний”. Этого им система и не простила”.

ЧИТАТЕЛЬС­КИЙ ИНТЕРЕС: В 1962 году в Киеве прошла первая в СССР книжная ярмарка. Интерес к художественному и докумен­тальному пере­осмыслению прошлого и на­стоящего стал набирать неслыханные прежде обороты