Дорога перемен

Иосиф Зисельс, глава Ассоциации еврейских общественных организаций и общин Украины, а в прошлом — советский диссидент, с высоты жизненного опыта говорит о пути, по которому идет Украина, и даже уточняет — куда

Ольга Духнич

В кабинете Иосифа Зисельса, главы Ассоциации еврейских общественных организаций и общин Украины, который к тому же известен как правозашитник и советский диссидент, много книг. А с настольного календаря в глаза посетителю пристально смотрит киевлянка по рождению и одна из основательниц государства Израиль Голда Меир. К опыту Израиля и его лидеров хозяин кабинета в разговоре обращается неоднократно.

Член Украинской Хельсинкской группы, в советское время Зисельс занимался документированием нарушений прав человека в СССР, помогал семьям политзаключенных и дважды за свою деятельность оказывался на скамье подсудимых. В общей сложности он провел в тюрьме около шести лет. А уже в конце 80‑х создал первую еврейскую организацию в Украине.

Оставаясь последовательным сторонником независимой Украины, всю ее новейшую историю Зисельс продолжает заниматься мониторингом прав человека, в частности прав нацменьшинств, а также выступает влиятельным адвокатом демократической Украины за пределами страны.

Уже в разговоре с НВ правозащитник не только критично оценивает политические перспективы страны, но и демонстрирует отменное чувство юмора, отмечая: “Ничего страшного, это наш путь”.

Нынешнее разделение общества на условных “государственников” и “антикоррупционеров” — слишком упрощенная категоризация. Я был членом комиссии, которая отбирала глав НАБУ и САП, и поэтому погрузился в эту проблематику серьезнее. Конечно, борьба с коррупцией нужна, но она не сводится к борьбе со взятками. Любое использование своего положения в корыстных целях — уже коррупция, а мы этого часто не замечаем. Например, когда работодатель злоупотребляет рабочим временем сотрудника в личных целях.

НАБУ, и САП, и антикоррупционный суд нужны, но они не решат проблему коррупции в стране. Вопрос ведь не в борьбе со взятками, а в изменении идентичности 45‑миллионной нации. Мы все еще страна с евразийской, “восточной” идентичностью, которая только сегодня ставит перед собой задачу стать европейской. Несколько ранее эту же задачу поставили для себя Литва, Польша и Болгария, где ситуация с коррупцией, поверьте, все еще серьезная.

Люди, живущие в Западном полушарии, по идентичности, сильно отличаются от людей, живущих в Восточном полушарии. По-разному складывалась их судьба, они были погружены в разные исторические условия. Это породило феномен такой евразийской идентичности, которая не совпадает, а кое в чем и противоположна европейской идентичности.

Коррупция — один из элементов, на которых складывается здание евразийской идентичности. Она производная еще более важной вещи — нашего неуважения к закону. Бывают правовые и неправовые государства. В европейской правовой культуре закон важнее указания начальника, губернатора, мэра или президента. В евразийском пространстве указание начальника важнее, чем закон. Причем любого начальника.

Особенно это видно в российских реалиях, где не только слово президента, но даже решение мэра города важнее, чем закон. Подобное присутствует и в Украине. И пока конкретный начальник важнее духа и буквы закона, определяет все происходящее, бороться с коррупцией только с помощью НАБУ или САП — явно недостаточное.

Я верю в небыстрый, но глобальный процесс самоперевоспитания общества и верю, что драматические события последних четырех лет дали ему старт. В начале ХХ века из Украины при других драматических событиях в США уехали миллион украинцев и миллион евреев. Они поменяли общество с одной идентичностью на общество с другой и через пару поколений усвоили все новые правила жизни. То есть воспитание работает.

Перевоспитать себя удалось послевоенным Германии и Японии, хотя им во многом помогла временная администрация или план Маршалла. Мы не оккупированы Западом, и перед нами стоит еще более уникальная задача — самим себя перевоспитать.

А теперь представьте, какая это уникальная задача — стране с 45‑милионным населением перевоспитать саму себя и выйти из евразийской идентичности в европейскую. Нет еще таких успешных примеров, потому что удавалось это либо странам гораздо меньшим, чем Украина, как страны Балтии, либо странам под серьезным внешним контролем и управлением.

Учитывая эту гигантскую задачу, говорить, что с коррупцией можно покончить за 3‑5 лет, — это популизм или непонимание механизмов самого явления.

Я сомневаюсь, что у наших западных партнеров есть эффективные рецепты, как помочь Украине воспитать себя. Несколько лет подряд мы проводим европейский лагерь для украинских подростков. На две недели стараемся погрузить детей с востока страны в среду, где работают принципы и законы европейского общества, права человека, уважение к природе. И специально пригласили преподавателя из Германии посмотреть, правильно ли мы все делаем. В итоге она сказала, что не знает, как правильно: “Мы рождаемся внутри этой европейской культуры, усваиваем ее как факт и живем долгие годы. Я не знаю, как этому можно научить”.

По-видимому, нам самим придется искать правильные алгоритмы, и тем сложнее нам будет.

Если мы идем в Европу, то должны быть готовы передать часть своего суверенитета над государственным образованиям. Этот принцип справедлив в нынешних отношениях Украины и с МВФ, и общеевропейскими политическими структурами. Мы сами выбрали проевропейский вектор и делаем это добровольно, но, получая ряд европейских преимуществ, европейскую помощь, мы вынужденно теряем в суверенитете, и здесь нам решать, что именно мы хотим сохранить и за что бороться.

С другой стороны, те, кто настаивает на “особом” пути Украины, должны четко понимать: только сильная и стабильная страна, например как Швейцария, может позволить себе сохранять нейтралитет. Слабая или ослабленная страна вынуждена принимать часть условий, на которых настаивают ее союзники.

Хотя Украина выбрала проевропейский вектор развития, у нас все еще нет самого важного — внутреннего консенсуса в этом решении. Часть нашей страны не хочет идти или не чувствует себя способной идти в Европу, не знаю, сколько их — 20 -25 % населения, но знаю, что не хочет. Значит, внутри нашего общества одновременно работают два разнонаправленных вектора, и любые наши интеграционные успехи будут зависеть от того, как нам удастся снизить влияние той части общества, которой привычнее оставаться частью евразийского российского пространства.

Проблема еще и в том, что как общество мы разделены совсем не по географическому принципу. Линия европейской-евразийской идентичности проходит не по Днепру и не по линии разграничения, а по каждому из нас. 45 млн — частично европейцы, частично евразийцы. По сотне лет на нас действовали два разных центра идентичности, и каждый из нас сегодня сдает свой экзамен на готовность меняться. Что‑то нас тянет вперед, а что‑то не пускает. Потому глупо делить страну на проевропейский Запад и пророссийский Восток.

Открывая для себя настоящую и трагичную историю Украины, у нас есть риск попасть в ситуацию общества с комплексом виктимности. Такой риск существует у народов, которые много страдали. Это и украинцы, и белорусы, и поляки, и молдаване, и евреи. Он может создавать угрозу, если народ при этом государствообразующий. С позиции жертвы сложно стартовать в развитии, еще сложнее построить адекватные отношения с пограничными странами, где исторически существовали кровопролитные конфликты. Как, например, в ситуации украинско-польских отношений.

Размахивая списками жертв, мы за ними не видим партнера по диалогу. Если мы не откажемся от этого и не найдем какой‑то другой формат отношений, нам придется сложно.

В европейской правовой культуре закон важнее указания начальника. В евразийском пространстве — указание начальника важнее, чем закон

Этот риск хорошо понимали израильтяне на этапе создания государства Израиль. В этом смысле еврейская диаспора Европы и граждане Израиля сильно отличаются друг от друга. Если первые живут в истории народа-жертвы, то у Израиля этого комплекса нет. Израильтяне изначально строят свою идентичность на героизме, при этом отдавая должное трагедии, создав мемориал Яд Вашем. Украинцы также все чаще стараются строить свою национальную идею на героизме, и это хороший знак.

Гражданское общество — главный локомотив, который тянет нас в Европу. Опыт показал, что реформы в Украине успешны только тогда, когда их продвижение отстаивает гражданское общество, существует давление Запада, а власть поддерживает их выполнение.

Страх перед возможным очередным Майданом заставляет украинскую власть прислушиваться к гражданскому обществу. А все потому, что на стороне общества мотив всегда сильнее. Вспомните Виктора Януковича: первый раз он проиграл в 2004 году и 10 лет готовился к реваншу, когда максимальное количество денег шло на подкуп силовых структур. Но на Майдане оказалось, что силы спецназначения готовы убивать за деньги, но не готовы за них умирать. И это главный урок, который усвоили власть имущие.

Сегодня зазор между властью и гражданским обществом небольшой, власть все еще пытается подтягиваться за мнением активных украинцев. Именно поэтому протест под руководством Михаила Саакашвили не получил распространения. В этом смысле он был искусственный, а не естественный, не имел позитивной повестки дня, и украинцы это почувствовали. Но все же он сыграл хорошую роль, в очередной раз показав, что как только разрыв между властью и гражданским обществом растет, это грозит Майданом. И эта угроза будет существовать всегда. Потому что украинцы нашли адекватный своей идентичности способ протеста против своеволия власти. Я думаю, это действительно неплохой способ.

Революция не создает, она показывает возможности. Майдан показал, какими могут быть украинцы: бескорыстными, жертвенными, объединенными общей целью и идеей. Но это лишь образ желаемого, потому не стоит очаровываться. Ни один народ не сможет существовать на таком уровне напряжения долгие годы.

Сегодня важно думать над тем, как конвертировать эту революционную энергию в эволюционную. И это задача и власти, и гражданского общества — честно говорить о том, что нам предстоит долгая работа, а не быстрые победы.

У нас ни одна реформа не будет быстрой и завершенной до конца, в этом я согласен со своим давним другом Александром Пасхавером. Одна из его последних идей заключается в том, что наши реформы не могут быть завершены на нынешнем этапе, а потому будут вновь и вновь повторяться. Каждый раз нам придется возвращаться к прежним проблемам на новом уровне, и новые люди будут к ним подключаться. Ничего страшного — значит, это наш путь.