Человек и Чернобыль

Сериал Чернобыль — убедительная история о том, что мы живем в обществе, в центре которого не стоит человек. До сих пор

Олеся Островская-Люта,
директор Мыстецкого арсенала

Интересно, как восприняли сериал Чернобыль американцы? Что увидели в этой мрачной драме? Увлекательный сюжет или разложение человеческого духа? Хотелось бы поговорить об этом. Поскольку то, что увидели украинцы, я вполне четко представляю.

Для украинского зрителя это убедительная история о том, как появляется так называемый советский человек. Насколько это травматический процесс, а значит, каким ужасно непростым будет путь отказа от советского мировоззрения. О чем я? Давайте по порядку.

Сериал начинается с настолько точного описания отношений в обществе образца 1980‑х, что, лишь просматривая его, осознаешь их токсичность. Это сцена, когда работники станции информируют начальника о взрыве на реакторе, а он игнорирует их сообщения, угрожает ответственностью и отправляет в эпицентр катастрофы. Как люди отреагировали бы сейчас? Возможно, возмутились, покинули рабочие места. Но тогда угроза руководства была такой же реальной, как и угроза смерти в реакторе.

Это мир, где бремя иерархии исходит из опыта неотвратимости смертельного наказания при малейшем непослушании. Это мир, где буквально некуда бежать от этой иерархии, воплощенной в государстве, поскольку она повсюду — аппарат контролирует все. Репрессии предыдущих поколений отдают тупой болью и покорностью перед вышестоящими по рангу.

Еще дальше — сцена, словно описывающая, какой становится человеческая жизнь в страхе и подчинении. Речь идет о диалоге в родильном отделении больницы. Разговор второстепенных героев, однако он невероятно точно воссоздает положение человека в такой системе. Два врача обсуждают случившееся на станции в присутствии рожениц, о которых один из них рутинно замечает: “Вот эта скоро родит, а эта — через два часа, а та — под утро”. Он говорит о людях, кому предстоит пережить один из важнейших экзистенциальных моментов — рождение другого человека. Но говорит так, будто это предметы. Словно это вещи, чья боль, грусть и радость ничего не значат.

Угроза руководства была такой же реальной, как и смерть в реакторе

И еще одна выразительная деталь: женщины, о которых идет речь, показаны как тела — камера скользит лишь по их нижней части, без лиц. Это очень меткий образ дегуманизации. Просто тела, которые, вероятно, родят этой ночью.

Две сцены описывают общество, где на уровне ежедневных отношений настолько игнорируют человечность, что она проявляется как персональное исключение (например, когда в сериале майор имярек позволяет супруге пожарного посетить мужа) или прячется в частном мире. Весь этот культ дружбы, семьи — помните? Думаю, все потому, что частная жизнь стала резервуаром человечности, в то время как общественная — ужасающей пустыней дегуманизации. Но что такое общественная жизнь? Это ведь не только профессиональная политика. Но и школы, больницы, ЖЭКи, суды, паспортные столы, театры — все, к чему имеет отношение общество в целом. Именно оттуда родом школьные коридоры без туалетов для маленьких детей. Именно поэтому в наших клиниках до сих пор нет мест для родственников больных, которые фактически исполняют роль младшего персонала. Именно поэтому и сегодня закрыты двери реанимации.

Мы видим общество, в центре которого не стоит человек. А его достоинство здесь — не более чем экзотика. И это именно то наследие — институциональное, поведенческое, — с которым мы живем до сих пор.

Впрочем, сериал Чернобыль показывает еще кое‑что: как эта твердыня, эта иерархия дает трещину. Как всемогущее государство теряет легитимность. Об этом пишет и историк Сергей Плохий в своей новейшей книге о Чернобыльской катастрофе: последствия были настолько ужасающими, что государство утратило право считаться защитником и эксплуатировать граждан. Государство провинилось в космических масштабах. Не только допустило бесчисленные смерти, но и потеряло контроль над трагедией, будучи неспособным что‑либо предпринять. Оказалось не только бездушным, но и слабым. И это предательство государство так и не искупило: ни в виде наказания правящего класса, ни в форме глубинной трансформации институтов, ни — тем более — такого ожидаемого благоденствия своих граждан. Украинцы унаследовали обломок этого бездушного и слабого государства. Не искупившего ничего. До сих пор.

С этого абзаца стоило бы подумать, как именно и кто должен ответить за коллективный механизм, которым является государство. Но найти пути преодоления кризиса гораздо сложнее, чем проанализировать причины такого положения. Добавлю лишь, что этот процесс начался с Революции достоинства и, возможно, будет длиться ближайшие десятилетия. Как однажды заметил Ярослав Грицак,”в длинной (долгосрочной) перспективе я оптимист, короткая меня пугает”.