Ужас нашей страны

Жан-Поль Сартр однажды сказал, что другие — это ад. За этими словами стоит опыт насилия, приходящий от встречи с инаковостью. Вот, мол, есть иные, которые нам угрожают. Это естественная реакция. Но прежде, чем защищать себя, важно понять, кто ты такой. А догадываться, кто ты такой, можно лишь благодаря Иному.

Уговаривая себя не бояться инаковости, мы оказываемся в нищей позиции. Страх не исчезает после пары дискуссий и пары книг. Другого перестают бояться, когда проявляют к нему любопытство. А заинтересоваться Другим можно, лишь испытав счастье от встречи с ним.

Опыт Иного даёт литература. Благодаря ей мы открываем возможность другого, но не травмирующего опыта, который затем можем проверить в жизни.

Эту альтернативную позицию Тарас Прохасько сформулировал так: другие — это рай. Звучит красиво, но такой подход таит в себе огромный вызов. И прежде чем продолжить, сделаю небольшое, но важное отступление.

У моих знакомых есть трехлетний прекрасный сын. Родители о нем очень беспокоятся, ведь когда он выходит в песочницу, то быстро становится лузером, не выдерживая битвы за выживание. И вот его отдали в садик, приходят забирать, а он внезапно счастлив. Зато есть другая девочка в его группе: ревет, не переставая.

И вот папа спрашивает мальчика: «Как думаешь, почему девочка плакала?» «Ей не хотелось уходить», — отвечает оптимистичный трехлетка, который, фактически, переносит на девочку свой опыт. Так и мы смотрим на условную плачущую девочку и говорим, мол, не плачь, но не замечаем, что ее обидели не тут, а еще утром, а может обидели не ее вовсе, а ее дедушку.

Так вот, в большинстве разговоров о диалоге и восприятии Другого мы не учитываем, что находимся на территории страны, пережившей тоталитаризм и антропологическую катастрофу.

Тоталитарный режим не просто игнорировал человечность, сводя ее к нулю. Он изобрел технологии расчеловечивания, то есть ушел в глубокий минус. И когда выключается такое государство, мы почему-то надеемся автоматически попасть в нулевое состояние. Но так не работает — нужен огромный путь, чтобы из такого изуродованного состояния бесчеловечности прийти в ноль.

Я несколько лет вел семинары для учителей истории по теме Холокоста. И вдруг в один прекрасный день где-то в Голландии услышал доклад, который перевернул мое восприятие Украины. Тот исследователь сказал: в каждом украинском населенном пункте был момент, когда не просто убивали людей, а когда делали это так массово и жестоко, что могилы шевелились до десяти дней и стонали. Тогда я понял, что не существует Украины, в которой я жил до этого. С тех пор, когда ездил по стране и видел эти места, обычно отмеченные памятными знаками о расстрелах, все внутри переворачивалось. Ведь это не просто расстрел, а тысячи людей, убитых из пистолетов немецкими солдатами. Все это было здесь, на этой территории.

Ужас нашей страны в том, что мы живем на руинах антропологической катастрофы, но думаем, что все нормально. Будто нужно просто договориться, научиться разговаривать. Все это правильно, но мы живем на руинах системы воспитания через страх, где разрушены элементарные человеческие связи. Однако, будто инопланетяне, не замечаем этот контекст.

Несколько лет назад я задался вопросом о том, как мы можем относиться к Другому. Поскольку занимаюсь богословием, мой ответ простой: любить. Но дело в том, что мы можем любить ровно в той степени, в которой знаем, что мы любимы.

Мы привыкли понимать «любовь» только как свое действие по отношению к кому-то или чему-то. Но мне кажется, что это дело совершенно пропащее, если мы не можем дать себе отчет в том, что мы любимы.

Люди, которые могут действовать, не прося ничего взамен, обычно хорошо знают, что есть что-то в этом мире, во встрече с чем они стали живыми. То есть они любимы.

Катастрофа начинается там, где мы сталкиваемся с людьми, которые пытаются заниматься чем-то, не зная, что они любимы. Или, что еще хуже, которые говорят: «Я не любим, ну и что же? Я буду любить». Звучит благородно, но когда безлюбые люди начинают любить, вместо того, чтобы открыть, что они любимы, это катастрофа.

Выглядит абстрактно, но это очень конкретная вещь. И вот почему.

С каждым случалось так, что приходил друг и просил о помощи. Обычно ты помогаешь, но если у проблемы нет решения, говоришь, извини, мол, не могу помочь. Но однажды меня осенило, что настоящие проблемы неразрешимы. И получается глупость. Когда приходит человек с простой проблемой, ты пытаешься помочь. А когда с неразрешимой — умываешь руки.

Понять это помогли мне дети из детских домов и больные из хосписов, которых я время от времени навещаю. Благодаря им я открыл альтернативу помощи и умыванию рук — если я не могу помочь, это единственная причина быть рядом.

Позиция разделенной жизни удивительна. И не потому, что ты будто бы становишься моральным героем. Наоборот. Когда начинаешь жить рядом с людьми, которым не можешь помочь, то становишься свидетелем того, как человек начинает понимать: он любим. Он становится живым и счастливым. Хотя еще недавно ты думал, что он умрет у тебя на глазах.

Счастье разделенной жизни выглядит как героическая позиция, но это глупо. Именно в этой ситуации встречаемся с красотой, которая позволяет быть человечным.

Главный вопрос: «Каким образом мы узнаем, что мы любимы?»

Колонка записана во время Дискуссии Украинского ПЕН «Я и Другой: Право быть собой» в Харькове

Присоединяйтесь к нашего телеграм-каналу Мнения НВ