Украинский "Гулаг"

Представьте, например, что ваш брат решил жениться. Но для создания семье ему нужно чуть больше места в вашей квартире, оставшейся после смерти матери. Он находит психиатра, тот объявляет вас недееспособным и отправляет в дом социальной опеки. Брат говорит: «Это ненадолго». Но так и не приезжает, чтобы забрать вас оттуда.

Или вы молодая женщина, страдающая эпилепсией. Психиатр решает, что вас нужно госпитализировать в дом социальной опеки. Оказываясь там, на улицу вы уже не попадете – запрещено. Даже несмотря на то, что вы вполне дееспособны и можете жить самостоятельно.

А еще вы могли быть обычной сиротой, которую после детдома отправили прямиком в дом социальной опеки. Единственный способ выбраться оттуда – выйти замуж. Но доступ к интернету ограничен, как и возможность встречаться с парнями – все для того, чтобы «защитить вас».

Это не вымышленные истории, а правда жизни многих украинцев. И не когда-то, а в 2016 году. Люди заперты в домах социальной опеки по всей стране. Около 51 тысяч взрослых и 6 тысяч детей сидят в этом «Гулаге», зачастую скрытом от посторонних глаз вдали от больших городов, в сельской местности. Чтобы добраться до этих учреждений, как правило, нужно преодолеть плохие проселочные дороги. В лучшем случае один или два раза в день здесь проезжает общественный транспорт, в худшем – эти дома полностью изолированы от внешнего мира.

Недавно я проехался по нескольким таким местам с группой международных экспертов. Наша цель: своими глазами увидеть, как живут люди в этих учреждениях, и выработать для правительства рекомендации по реформированию системы. Инициатива осуществлялась под эгидой Уполномоченного Верховной Рады по правам человека. Два представителя офиса омбудсмена сопровождали нас, гарантировав, неограниченный доступ к домам социальной опеки. У нас была возможность говорить и с постояльцами, и с сотрудниками. Мы могли заходить в любые интересующие помещения. И самое главное – мы не предупреждали о визите. То есть, неожиданно появлялись на пороге, а значит, могли оценить реальные условия пребывания людей в этих местах.

Развернувшаяся картина оказалась ужасной. Трудно описать эмоции после недели «очных ставок» с бесчеловечной системой, которой уже давно не должно было быть. Дело не в том, что сотрудники этих домов недоброжелательны по отношению к пациентам или плохо к ним относятся. Наоборот, в большинстве случаев мы встретили людей, действительно заботящихся о своих пациентах, пытающихся привнести немного человечности в эту бесчеловечную среду и тяжело работающих, чтобы удовлетворить базовые нужды постояльцев. Тем не менее, они были так же институционализированы, как и их пациенты. Они не в состоянии понять, что жизнь, созданная в этих учреждениях, – не жизнь. Для некоторых – это преддверие ада.

Начальники большинства посещенных нами домов социальной опеки, безусловно, компетентные менеджеры. Тем не менее, у некоторых из них не было никакого медицинского образования, отчего они управляли этими учреждениями как сельскохозяйственными предприятиями. К пациентам они относятся как к объектам, словно те – деревья и растения в саду. Один даже устроил на территории вверенного ему учреждения своего рода тюрьму для постояльцев, предпринимавших попытку бежать, или имевших «инциденты» по отношению к медсестрам. То, что некоторые из пациентов пытались сбежать из данного учреждения, на мой взгляд, является признаком здравомыслия, а не причиной для удерживания в специальных «темницах». Один пациент, находившийся в такой тюрьме в течение трех лет, жаловался: «Я свободный человек, не заключенный. Почему я заперт здесь?!» Однако, он и еще 27 человек удерживались в застенках тюрьмы без какой-либо надежды на возвращение к остальным.

Лишь одна из встретившихся нам директоров принимала близко к сердцу судьбу своих постояльцев. Она четко понимала, что многие из них попросту не должны были оказаться здесь. Один из сотрудников сказал еще конкретнее: «Около 30% пациентов не должны находиться в этом месте». Другие директора либо пытались что-то изменить и со временем сдались, либо уверены, что делают важное дело. Интересно, что стало бы с их уверенностью, если бы в одно из таких мест попал их родственник?

Прошло 25 лет с момента распада СССР, но наследие советской психиатрии осталось нетронутым. В советской психиатрической практике люди с хроническими заболеваниями изолировались от общества на годы, десятилетия, а в некоторых случаях – до конца жизни. И дело не только в живучести старой советской психиатрии, но и в том, что диагнозы ставила не психиатрия, а психиатры. Люди решали, кого нужно изолировать от общества. Мы видели множество случаев, когда поставленные диагнозы явно нужно пересматривать, когда отсутствуют какие-либо причины для госпитализации. И желательно, чтобы такие случаи пересмотрели, причем специалисты, получившие образование в независимой Украине, и не использующие стандартные для советской психиатрии диагнозы как шизофрения и множество приписываемых ее форм, а также «олигофрения».

Нынешняя система домов социальной помощи в Украине – позор. И то, что они продолжают существовать в старом формате в 2016 году – не что иное, как скандал. Ежедневно нарушаются базовые права десятков тысяч украинцев, о которых страна не знает и не видит, потому что они надежно спрятаны, изолированы, доведены до вегетативного состояния, и наблюдают за тем, как ежедневно пролетает их жизнь, заполненная пустотой.

Мы расстроены и злы, а еще мы серьезно намерены бороться с этим. Мы просто обязаны бороться, потому что не можем пройти мимо, забыв тех, кого встретили там. Мы видели их глаза и видели отчаяние в них. Если мы ничего не сделаем, надеяться не на что. Мой совет премьер-министру Владимиру Гройсману прост – сесть в машину и вместе с прекрасными, самоотверженными сотрудниками офиса омбудсмена без предупреждения явиться в места, описанные выше. Он должен своими глазами увидеть и своим носом ощутить, что происходит в этой стране. Украина – часть Европы, и эти люди тоже являются частью европейской семьи. Пришло время украинским властям, наконец, осознать ответственность за сохраняющее в Украине жуткое советское наследие.

P. S. Вернувшись в Литву, я продолжаю чувствовать запах украинских домов социальной опеки. И не только я, но и люди вокруг меня. Спертый запах немытых тел и одежды пропитал все мои вещи. Хотя в общей сложности мы пребывали в этих учреждениях не более десяти часов, вонь прилипла к пальто, жилету, джинсам и даже рубашке. Все нужно перестирывать… Представляете, каково людям, работающим там, а тем, кто живет там? Должно быть, этот запах пропитал их кожу и проник внутрь. От этого невозможно избавиться, невозможно убежать. Это последняя стадия институционализации – вы пахнете домами социальной опеки, они проникают в ваши вены.

Больше мнений здесь