Три Бабьих Яра Украины
28 сентября 1941 года 62 летняя киевлянка, Зинаида Николаевна Некрасова, мать известного киевского писателя Виктора Некрасова, бродит по квартирам еврейских семей и умоляет их не идти завтра, как требовали того нацисты к Бабьему Яру. Вместо этого добрая женщина умоляет своих знакомых евреев скрыться, бежать.
Уже на следующий день, то есть 29 сентября, Зинаида Николаевна провожала колону евреев, которые с вещами, кто пешком, кто на повозках, кто с грудничками на руках, кто ведя под руки своих стариков, отправились на место массового расстрела в Бабий Яр. За первых два дня нацисты уничтожили здесь 35 тысяч евреев.
Бабий Яр стал печальным символом зверств нацизма. Но он был не первым, и не последним в этой цепочки преступлений нацизма. Я не буду пересказывать все ужасы давно минувших дней. Я хочу рассказать две истории, истории про двух матерей. Одна история выражена в письме к сыну, другая - в письме к дочери. Одно письмо из гетто, второе из застенков гестапо.
Это хрестоматия к жизни, переданная от матери сыну, от матери – дочке. Это очень важно. Это нужно прочесть.
Итак: 15 сентября 1941 года под Бердичевом (Житомирская обл.) вблизи хутора Романовка и Шлемарка нацисты расстреляли 38,5 тысяч евреев. В числе погибших - мать советского писателя Василия Гроссмана. Накануне расстрела она написала сыну прощальное письмо. Письмо длинное. Оно есть в Сети. Я возьму из него 10 цитат:
«Витя, я уверена, мое письмо дойдёт до тебя, хотя я за линией фронта и за колючей проволокой еврейского гетто – так начинается прощальное письмо сыну Екатерины Витис. - Я хочу, чтобы ты знал о моих последних днях, с этой мыслью мне легче уйти из жизни.
- 7 июля немцы ворвались в город. В городском саду радио передавало последние известия. Я шла из поликлиники после приема больных и остановилась послушать. Дикторша читала по-украински статью о боях. Я услышала отдалённую стрельбу, потом через сад побежали люди. Я пошла к дому и всё удивлялась, как это пропустила сигнал воздушной тревоги. И вдруг я увидела танк, и кто-то крикнул: «Немцы прорвались!» Я сказала: «Не сейте панику». Накануне я заходила к секретарю горсовета, спросила его об отъезде. Он рассердился: «Об этом рано говорить, мы даже списков не составляли»... Словом, это были немцы».
- Немцы ехали на грузовике и кричали: «Judenkaputt!» А затем мне напомнили об этом некоторые мои соседи. Жена дворника стояла под моим окном и говорила соседке: «Слава Богу, жидам конец». Откуда это? Сын её женат на еврейке, и старуха ездила к сыну в гости, рассказывала мне о внуках».
- Многие люди поразили меня. И не только темные, озлобленные, безграмотные. Вот старик-педагог, пенсионер, ему 75 лет, он всегда спрашивал о тебе, просил передать привет, говорил о тебе: «Он наша гордость». А в эти дни проклятые, встретив меня, не поздоровался, отвернулся. А потом мне рассказывали, что он на собрании в комендатуре говорил: «Воздух очистился, не пахнет чесноком». Зачем ему это — ведь эти слова его пачкают.... Но, Витенька, конечно, не все пошли на это собрание. Многие отказались.
- Когда я собралась в путь и думала, как мне дотащить корзину до Старого города, неожиданно пришел мой пациент Щукин, угрюмый и, как мне казалось, черствый человек. Он взялся понести мои вещи, дал мне триста рублей и сказал, что будет раз в неделю приносить мне хлеб к ограде. Он работает в типографии, на фронт его не взяли по болезни глаз. До войны он лечился у меня, и если бы мне предложили перечислить людей с отзывчивой, чистой душой, — я назвала бы десятки имен, но не его.
- Знаешь, Витенька, что я испытала, попав за проволоку? Я думала, что почувствую ужас. Но, представь, в этом загоне для скота мне стало легче на душе. Не думай, не потому, что у меня рабская душа. Нет. Нет. Вокруг меня были люди одной судьбы, и в гетто я не должна, как лошадь, ходить по мостовой, и нет взоров злобы, и знакомые люди смотрят мне в глаза и не избегают со мной встречи. В этом загоне все носят печать, поставленную на нас фашистами, и поэтому здесь не так жжёт мою душу эта печать. Здесь я себя почувствовала не бесправным скотом, а несчастным человеком. От этого мне стало легче.
- Как различны характеры людей! Шперлинг [доктор-терапевт] в свои пятьдесят восемь лет полон энергии. <…>. Он сказал мне, что в гетто следует устроить школу. Он даже предложил мне давать Юре (его сыну) уроки французского языка и платить за урок тарелкой супа.
- Я никогда не чувствовала себя еврейкой. С детских лет я росла в среде русских подруг, я любила больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была «Дядя Ваня» со Станиславским. А когда-то, Витенька, когда я была четырнадцатилетней девочкой, наша семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: «Не поеду никуда из России, лучше утоплюсь». И не уехала. А вот в эти ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви.
- Здесь я вижу, что надежда почти никогда не связана с разумом, она — бессмысленна, я думаю, её родил инстинкт. Люди, Витя, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчинилась этому закону. <…>. Понимая это, я продолжаю лечить больных и говорю: «Если будете систематически промывать лекарством глаза, то через две-три недели выздоровеете». Я наблюдаю старика, которому можно будет через полгода-год снять катаракту. Я задаю Юре уроки французского языка, огорчаюсь его неправильному произношению. А тут же немцы, врываясь в гетто, грабят, часовые, развлекаясь, стреляют из-за проволоки в детей, и всё новые, новые люди подтверждают, что наша судьба может решиться в любой день. Вот так оно происходит — люди продолжают жить. У нас тут даже недавно была свадьба.
- После войны жизнь снова зашумит, а нас не будет. Мы исчезнем, как исчезли ацтеки. Крестьянин, который привёз весть о подготовке могил, рассказывает, что его жена ночью плакала, причитала: «Они и шьют, и сапожники, и кожу выделывают, и часы чинят, и лекарства в аптеке продают... Что ж это будет, когда их всех поубивают?» И так ясно я увидела, как, проходя мимо развалин, кто-нибудь скажет: «Помнишь, тут жили когда-то евреи, печник Борух. В субботний вечер его старуха сидела на скамейке, а возле неё играли дети». А второй собеседник скажет: «А вон под той старой грушей-кислицей обычно сидела докторша, забыл её фамилию. Я у неё когда-то лечил глаза, после работы она всегда выносила плетеный стул и сидела с книжкой». Так оно будет, Витя. Как будто страшное дуновение прошло по лицам, все почувствовали, что приближается срок.
- Ну, enfin... Будь всегда счастлив с теми, кого ты любишь, кто окружает тебя, кто стал для тебя ближе матери. Прости меня. С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти страницы, и мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного страдания. Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе?
Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы. Помни, что всегда в дни счастья и в день горя материнская любовь с тобой, её никто не в силах убить.
Мама.
Люди, Витя, живут так, как будто впереди долгие годы. Нельзя понять, глупо это или умно, просто так оно есть. И я подчинилась этому закону.Второе письмо короткое. Его получила 11-ти летняя девочка Катя Фельдман, которую мама спасла, вытолкнув из потока пленных евреев, которых немцы вели на расстрел в ноябре 1941-го в Симферополе. Местные женщины подхватили девчонку и спрятали в одном из домов крымских татар. Точнее в платяном шкафу, где Катя безвылазно прожила два года.
А потом ей пришло письмо от матери. Кто-то заметил, что она вытолкнула из толпы ребенка, и сдал женщину гестаповцам. Там ее пытали, требуя выдать, где и кому она передала дочку. Мать осталась твердой. Когда Крым был освобожден от нацистов, каким-то немыслимым подпольным путем Кате Фельдман передали письмо от мамы, точнее записку. Эту записку уже теперь 85-ти летняя женщина хранит до сих пор:
«Жизнь моя, счастенько родненькая, крошка дорогая, не волнуйся. Видишь, я здорова. Посылаю свои вещи, так как набрала свои вещи, а здесь все дают, что надо. Тяжело таскать. Не верь слухам. И не тревожься. Поработаем и отпустят. Пока будь умницей. Слушайся и смотри за собой. Тебя добрые люди спасут. Слушайся их во всем и люби их. Не плачь, ты обещала. Так смотри же, помни. Желаю счастья. Береги себя, и не болей. Папа тоже хорошо устроился. (!) Не думай о нас. Мама».
P.S. «Папа тоже хорошо устроился». То есть папу к этому времени уже расстреляли. Мама, «хорошо устроилась» чуть позже.
Бог не может одновременно быть везде, поэтому он создал матерей (еврейское крылатое выражение)Есть такая еврейская пословица:
«Бог не может одновременно быть везде, поэтому он создал матерей».
_______________________________
P.S. 29 сентября 1966 года, сын Зинаиды Николаевны Некрасовой, упомянутой мною вначале, Виктор Некрасов, организовал и провел в Киеве первый несанкционированный митинг в Бабьем Яру в знак памяти о погибших здесь евреях. За этот дерзкий, как по тем временам, поступок он дорого заплатит. Но это уже другая история, и я обязательно ее расскажу немного позднее.
