Черные белые лебеди. Как ошибаются прогнозы

Первую часть колонки читайте здесь

А теперь о так называемой модели Байеса. Если коротко – это способ разобраться, как делаются прогнозы, независимо от того, говорим мы о мошенниках, разведчиках или финансовых аналитиках.

Идея заключается в том, что вы начинаете с предварительной информации: оцениваете шансы на основе прошлого опыта или статистики, класса событий, которые нужно спрогнозировать. В литературе, это называют взглядом со стороны.

По мере того, как вы получаете новую информацию или учитесь лучше ее обрабатывать, ваша оценка шансов на что-то будет постоянно меняться.

Так что, если речь идет о ставке в Суперкубке, вы начинаете с общих знаний о футболе или Суперкубке, и по мере того, как получаете больше информации, оценка будет меняться. Та же история, когда вы делаете ставку на развал Советского Союза или избрание Дональда Трампа президентом.

В итоге, вы не можете оценить точность прогноза, если не знаете предмет прогноза. Первое особенно важно для политических прогнозов в наши дни – есть места или интернет сайты, на которых можно сделать ставку на политический результат (как например Predictit.com). Скажем, если они прогнозируют импичмент Трампа, то должны четко сообщить, обвинит ли его Палата представителей или осудит Сенат, и когда это произойдет.

Неудивительно, что одна из идей Филипа Тетлока в его работе Сверхпрогнозирование заключается в том, что проблема «экспертов» и академиков – это неопределенность и склонность использовать туманные и двусмысленные высказывания. Я очень четко это понял, когда писал статью вначале 90-х, оценивая записи научных сотрудников о перестройке. Вот, например: раньше шли дебаты о том, начнет ли Горбачев радикальные реформы в Советском Союзе, но никто ни разу не написал, что именно можно считать «радикальными реформами».

В Сверхпрогнозировании есть еще очень показательный раздел о так называемой шкале понятий – использование в прогнозах таких слов как "возможно", "предположительно", "вероятно", "по всей вероятности" и так далее. Тетлок описывает, как в 1951 году краткосрочные прогнозы изменения политической ситуации в мире, которые готовятся Национальным советом по разведке, утверждали, что есть "серьезная вероятность" атаки на Югославию. Когда коллега позже уточнил у аналитика, что следует понимать под "серьёзной вероятностью", автор ответил: 65%. Спрашивавший был удивлен, поскольку полагал, что потенциальные шансы гораздо ниже. Поэтому задал тот же вопрос нескольким коллегам и узнал, что разница в понимании была даже шире – от 20% до 80%. Очевидно, что то, насколько правильно главнокомандующий мог истолковать такое неопределенное масштабирование, могло иметь жизненно важные последствия. Хороший пример в данном случае Бухта Свиней.

Почему же заключение, что крах Советского Союза маловероятен, было правильным?

Первый и самый очевидный момент – важно то, когда делается прогноз. Мы говорим о январе 1985 года, перед тем, как Горбачев занял пост, или о начале 1991 года, до неудачного августовского переворота? Очевидно, что с января 1985-го по декабрь 1991-го должно было случиться что-то более значительное, чем с января по декабрь 1991 года. Иными словами, любой приличный байесовский мыслитель провел бы перерасчет шансов за этот период. Так сторонние аналитики и сделали.

Еще один общий момент: аналитики перестройки пытались рассчитать риск при значительном уровне неопределенности. Еще один фактор связан со временем: исследования Тетлока показывают, что даже лучшие политические аналитики – "сверхпредсказатели" – неспособны точно предвидеть что-то важное, что произойдет позже, чем через два года.

Кроме того, байесовское априорное распределение вероятностей почти неприменимо для первостепенной оценки рисков. До произошедшего было лишь несколько попыток реформировать режимы советского типа – меньше, чем можно считать статистически значимым, и во многих случаях такие попытки подавляла третья сторона, в частности, Москва. Очевидно, такого не могло произойти с перестройкой. Кроме того, не было ни одного случая краха режима или фрагментации государства в советском блоке. Конечно, было много революций и смен режима, и множество попыток извлечь уроки из этого опыта, но они были малоприменимы к первой крупнейшей социалистической стране и глобальной суперсиле.

Итак, давайте возьмем март 1985 года, когда Горбачев только занял пост, и подумаем, разумно ли было предположить, что через десять лет режим рухнет, а СССР распадется.

Чтобы разобраться в этом, я собираюсь сделать то, что делали все советские аналитики во время перестройки: выделив то, что мешало прийти к выводу о возможности краха Союза в субъективные факторы (то, что рождается в голове, как, например, интересы или вера) и объективные факторы – все остальное.

Для начала, мы можем разделить субъективные факторы на три категории (хотя возможно, есть и другие):

- идеологические ограничения, обусловленные дискурсом СССР;

- утвердившиеся интересы ключевых лиц, принимающих решения и обладающих полномочиями;

- широкий спектр культурных факторов, работавших против этих изменений.

Несмотря на разницу в деталях, западные аналитики в основном согласились, что такие субъективные факторы создавали сложности для попыток Горбачева реформировать советский социализм. Конечно, если исходить из того, что он хотел в первую очередь реформ. Аргументом было то, что если реформа не идет сверху, то невозможно ожидать широкой мобилизации против системы, силой проводящей изменения снизу.

Я не стану подробно рассматривать все три подкатегории, но стоит остановиться на идеологических ограничениях.

В отличие от некоторых, я полагаю, что большое значение имело советское понимание марксизма, и то, какое место он занимал в дискурсе режима.

Чтобы разобраться в этом, стоит, с одной стороны, понять, почему Китай смог вырасти до капитализма, сохранив власть у Партии, а Советский союз – нет. Думаю, ответ нам дает новая книга историка Джереми Фридмана "Призрачная Холодная война: китайско-советская борьба за Третий мир". Фридман полагает, что советская власть смотрела на третий мир с точки зрения марксизма и сосредоточилась на продвижении своего понимания социализма, тогда как китайские лидеры этого не делали, по крайней мере, не так активно. Это связано с тем, как автор трактует Октябрьскую революцию, считая ее восстанием идейных марксистов против императорской монархии, тогда как китайская революция была направлена в первую очередь против колониализма и за национальное освобождение. Эти различия, уверен Фридман, повлияли на то, как оба государства боролись за влияние на третий мир. И он также объясняет, почему Дэну Сяопину (председателю Военсовета Центрального комитета Коммунистической партии Китая с 1976 по 1989 гг. – НВ) и его соратникам было гораздо проще принять возвращение капитализма в Китай, чем его советским противникам.

Конечно, это упрощение очень сложной истории, но я думаю, что по существу идея правильная: основой советской легитимации были обещания сделать СССР первым и лидирующим социалистическим государством. Значит, любая попытка реформировать систему, должна была держаться в рамках идеологии, допустимой и для консерваторов, и для реформаторов. То есть, некоторые реформы с приходом Горбачева к власти были возможны и даже желательны, но по-настоящему фундаментальные изменения могли подорвать режим.

Относительно объективных преград, на них стоит смотреть с точки зрения институциональной зависимости и, опять-таки, различий между СССР и Китаем. Когда к власти в Китае пришел Дэн и начал в 1978 году проводить реформы, ВВП Китая на душу населения составлял около $150, тогда как в СССР эта цифра была почти в 40 раз больше – около $6500.

Более того, большевики пришли к власти за 75 лет до Горбачевской перестройки, основные институты были полностью национализированы, плановая экономика работала больше 50 лет. Тогда как Китайская революция состоялась лишь за 30 дет до начала реформ Дэна, в Китае никогда не было институционализированой плановой экономики, спасибо за это Мао.

Советская система работала очень долго, она создала много материальных благ для советских людей, что превратило СССР в мировую суперсилу и создало сложную, индустриальную экономику. И хотя система не соответствовала требованиям режима, основной институциональный порядок хорошо утвердился. Для того чтобы это изменить нужно были приложить немало усилий. В том числе рыночное давление на экономику, которая десятилетиями была закрытой, было бы очень разрушительным.

Именно это имеется в виду под понятием зависимости от пути развития. Вы двигаетесь в одном направлении, и его смена будет стоить очень дорого. Это не значит, что нет другого, более дешевого способа сделать переход, чем тот, который нужно сделать нам, но, чтобы решить то, что Горбачев называл "накопившимися проблемами прошлого", нужны были дорогостоящие изменения. Более того, разработка эффективной программы реформ возвращает нас к проблеме идеологии: никто из руководства, в том числе и Горбачев, не хотел проводить реформы ценой отказа от партийной монополии на власть или разрешения частной собственности на производство.

Если коротко, систему мешали изменить глубоко укоренившиеся субъективные и объективные проблемы, и ради результата пришлось преодолеть множество непредвиденных преград.

Если подытожить результаты исследований, то можно сказать, что большинство людей страдает так называемой "склонностью к подтверждению". Как отмечается в одном исследовании, "ранее сформированное впечатление очень устойчиво". Это означает, что большинство людей не придерживаются модели Байеса: нас связывает определенная вера, иногда по совершенно иррациональным причинам, и мы отказываемся менять свои взгляды, даже когда сталкиваемся с аргументами, которые опровергают то, во что мы верим. Это одна причина, по которой мы "предсказуемо иррациональны" и эволюция предлагает несколько убедительных аргументов, почему так происходит. И это же объясняет, почему некоторые люди продолжали верить в советский социализм намного дольше, чем должны были.

В литературе, посвященной принятию решений, есть и другой, более подходящий и важный вывод: после неожиданного события люди обманывают себя о том, что они думали все это время и помнят себя более прозорливыми, чем они были на самом деле. Но для нашей цели, здесь важнее то, что они тоже видят примеры, излагают факты и предлагают объяснения тому, что и почему случилось. Оказывается, что проще и психологически комфортнее объяснять прошлое. Так же как проще и удобнее игнорировать или недооценивать непредвиденные обстоятельства уже после того, как что-то случится.

Возвращаясь к книге, у советских людей было достаточно причин полагать, что советский социализм будет существовать всегда, как это и предполагали советологи, по крайней мере до начала или середины 1987 года, когда серьезные перемены стали очевидны. Но даже тогда, оставалась неопределенность в том, чем закончится перестройка. При этом неудивительно, что многие советские граждане, оглядываясь назад, указывают на факторы, которые привели к распаду и которые теперь кажутся гораздо более очевидными, чем они были на самом деле, а это создает иллюзию, что маловероятное было предсказуемым.

Так что черные лебеди бывают, и при пересмотре ситуации их не нужно делать белыми, независимо от того, говорим мы о распаде СССР или об избрании Дональда Трампа президентом.

Перевод НВ

Текст опубликован с разрешения автора

Оригинал