Кто так пашет

Швейцарский фермер Моритц Штамм, который основал сельскохозяйственную компанию в Черкасской области, рассказывает о стиле ведения фермерского бизнеса у себя на родине, непосредственно в своей семье

Моритц Штамм,
швейцарский фермер

Мы уже более 500 лет работаем на нашей ферме. У нас есть 140 га земли, 17 тыс. кур, 40 коров. В Швейцарии, где в среднем фермер владеет 30 га, это считается большим хозяйством. А у нас 140 га. На ферме работают только два человека: мой брат, которому немного помогает мой отец-пенсионер, и жена моего брата. Работников у нас нет. Все делаем сами.

Обычный работник в сельском хозяйстве получает примерно 4 тыс. франков в месяц (€3,5 тыс.). Это для нас очень много. Поэтому мы используем технику, компьютерное оборудование и т. д. Мы смотрим в компьютер, если что‑то не так на птицеферме, а на мобильный приходит информация.

Поля нашей семьи находятся в 12 разных селах. У моего брата в среднем одно поле — 1,5 га. В Украине такого размера разве что огороды. 110 га — это наши земли, 30 га мы берем в аренду. Земля в Швейцарии очень дорогая — приблизительно €15 за 1 кв. м (€150 тыс./га). Государство покупает у нас зерно и дает гарантию по стоимости урожая. Мы уже сейчас знаем, какая примерно цена будет на следующий сезон. В принципе, со всей Европы так делают только в Швейцарии. Но сейчас в стране меняется политика: власти собираются внедрить в стране открытый рынок, понемногу уменьшают закупочные цены.

Со стороны государства происходит чрезвычайно высокий контроль за производством молока: приезжают и осматривают все, что ты делаешь на поле, сколько минеральных удобрений вносишь в почву, какая ширина спального места для коровы. Если что‑то не так, тебе выписывают огромный штраф. Первый раз, возможно, только предупредят, но в следующий — обязательно оштрафуют.

Если ты соблюдаешь все швейцарские стандарты, то с продажами нет проблем. Ты можешь отдавать свою продукцию в любой магазин и торговые сети. Например, мы продаем нашу птицу без каких‑либо препятствий. В Украине немножко не так, здесь есть Наша Ряба (производитель — Мироновский хлебопродукт) и им подобные, и они делят рынок между собой.

Мелкие производители рядом с ними не имеют никаких шансов пробиться на большие полки. У нас ситуация немного проще: у тебя есть больше шансов войти в торговые сети. Не как в Украине, где, если ты крупный производитель и у тебя “там” есть друзья, они тебе помогут. В Швейцарии все равно: маленький фермер ты или крупный — нет разницы.

Государство выплачивает фермерам дотации. Когда я работал в Швейцарии, по такой культуре, как рапс, выдавали 1,5 тыс. франков (€1,4 тыс.) на гектар. За каждую яблоню — 20 франков (€18,5). Какие суммы выплачиваются сейчас, я точно не знаю, но уверен, что 60% фермерских хозяйств Швейцарии не смогут выжить без этих компенсаций.

Те, кто работает в горах, получают больше компенсаций. У них более затратное производство, и в случае если дотаций не будет, они первые закроют свои фермы. Если там, в горах, некому будет работать, сеять, косить, ухаживать, это запустение негативно повлияет на туристические потоки. В Швейцарии все делается для того, чтобы не потерять, а напротив — привлечь туристов. Имидж. Конечно, туризм дает большие доходы государству. Если туристы перестанут приезжать, это обойдется Швейцарии дороже. Дешевле платить дотации фермерам.

Сейчас в Швейцарии только 2% населения работают на земле. Это очень мало. Компенсации еще удерживают ситуацию на плаву. Из Европейского союза мы получаем продукцию в два раза дешевле, чем в Швейцарии. Мой брат зарабатывает на ферме 100 тыс. франков (€93 тыс.) в год — это примерно 5% от вложенного капитала, половина из них — дотации.

В моей семье есть генеалогическое дерево. Весь наш род прописан там до 1490 года — это еще за два года до того, как Колумб открыл Америку. Если ты знаешь свои корни, ты еще больше заботишься о своем хозяйстве. Я знаю свой род до 1490 года — как кого звали, что делали мои предки. Они занимались покраской текстиля.

Согласно нашей традиции, в нашем кантоне (немецкоязычный кантон Цюрих), отец передает ферму старшему сыну. В Берне (двуязычный кантон: французский и немецкий) по традиции ферма переходит самому младшему сыну. Конечно, если бы я хотел, я мог бы провести переговоры с отцом о том, чтобы поделить хозяйство. Но это наша традиция.

Еще 200 лет назад старший в семье получал имя Франц. Моего старшего брата зовут Франц. Отца — Франц. Мой дедушка — Франц. Дедушка моего дедушки — Франц, и минимум 200 лет вглубь все старшие сыновья в семье — Францы. Ферма всегда переходит Францу. Я младший. Меня зовут Моритц.

Я не очень люблю работать под чьим‑то руководством. Я хочу быть хозяином. У меня было немного денег, и потому я искал место, где можно взять землю и начать работать. В 2004 году я приехал в Украину на практику к одному иностранному фермеру. Я видел, какая классная тут земля и какие здесь возможности. В 2004 году можно было найти еще много пустых земель. Мой отец взял для меня кредит в швейцарском банке под залог нашей фермы — ставка 2,5% годовых. Это наш, иностранцев, плюс. Мы можем дешево взять деньги. Мы не лучшие фермеры. Украинские фермеры — настоящие профессионалы, просто нам легче начать бизнес.

Я учился в школе фермеров — два года практики, раз в неделю — теория. Потом третий год ты учишь основы бухгалтерии, механики, агрономии, животноводства. Потом — экзамен. Приезжают эксперты на фермерское хозяйство и спрашивают тебя обо всем: о посеве, зерне, удобрениях, технике, задают вопросы об экологии, генетике, агрономии.

Далее, если у тебя есть в семье ферма, ты учишься еще два года, но уже осваиваешь бухгалтерию, экономику. Эта школа дает нормальную профессию. Практика — самое главное. Для меня неважно, знает ли мой агроном все латинские названия растений, так как это мне не помогает. Раньше в каждом кантоне работали минимум одна-две школы фермеров. Сейчас их меньше. В Украине, к сожалению, таких школ, где было бы как можно больше практики, нет.

Меньше 5% украинцев я могу взять к себе на работу. Не хочу плохо говорить о людях, но прежняя система — коммунизм — отучила их от самостоятельного труда. У меня нет времени стоять возле каждого работника и десять раз рассказывать, как и что делать. И я ищу таких людей, которые могут сами принимать решения. Их найти тяжело.