Обед с Алексеем Вертинским

Любимец театральной публики Киева раскрывает изнанку актерской профессии и вспоминает самые резкие повороты своей жизни

Ольга Духнич

Я смущен, если честно, уже второй день подряд за супом общаюсь,— с порога ресторана Stone, что на Печерских Липках, громко объявляет Алексей Вертинский, один из самых востребованных актеров Украины. Заведение для обеда в этот раз выбираю я. В телефонную трубку актер ворчит, что по ресторанам ходить не любит, и просит найти что‑то поближе к театру Золотые ворота, где он вечером занят в спектакле.

С первых секунд появления в ресторане от Вертинского невозможно отвести взгляд. Даже официант при виде актера спотыкается. Удивляться есть чему. Одетый в длинную нежно-лиловую тунику крупной вязки и короткий приталенный шерстяной сюртук со шнуровкой на спине, актер явно эпатирует посетителей.

Рукопожатие он заменяет поцелуем в щеку и сразу переходит на “ты”.

— Ты не представляешь, какая сложная неделя была,— жалуется он, устраиваясь поудобнее за столом, и почти без паузы спрашивает: — А что мы будем есть?

Вертинский редко играет главные роли как на сцене, так и в кино, но при этом уверенно входит в пятерку самых узнаваемых и именитых звезд украинского театра. За его спиной более 30 сыгранных театральных ролей и более 80 — в кино, а также внимание критиков и любовь зрителей, раскупающих билеты “на Вертинского” за несколько недель до спектакля.

Он дважды лауреат главной украинской театральной награды Киевская пектораль и призер множества театральных фестивалей за рубежом. При этом Вертинский, по собственному признанию, человек провинциальный, всю жизнь мечтавший работать в родном Сумском театре.

— Меня привычная маленькая публика не смущает, я мегаломанией не страдаю и на европейские подмостки не рвусь,— поясняет он, определяясь с заказом блюд.— Более того, уверен, что с нашей профессией ни хрена из этого не получится — природа юмора и правда жизни везде разные,— улыбается актер и сообщает официанту, что выбрал суп-гуляш. Я же заказываю теплый салат с телятиной.

Жизнь Вертинского описала занятную траекторию. Выпускник Московского эстрадно-циркового училища, он мечтал играть на сцене в родных Сумах, но вернулся туда только после нескольких лет работы в Сибири и на Дальнем Востоке. Впрочем, из‑за проблем с алкоголем и пары скандальных историй с карьерой в Сумском академическом театре драмы и музыкальной комедии у актера не сложилось.

Затем подобная история с увольнением повторилась и в Ужгороде. Пережив затяжной личностный кризис, Вертинский покинул сцену, как ему казалось, навсегда. Однажды, когда ему было уже 40, друзья зазвали его в гости в Киев. Как раз тогда, в 1996 году, его давний знакомый режиссер Станислав Моисеев стал художественным руководителем Молодого театра.

— Первый визит в Киев был вообще отвратительный,— вспоминает Вертинский.— Моисеев меня спросил: а чего тебя вообще принесло? Кто сказал, что я тебя возьму? И отказал.

Спасла актера случайность: за полтора месяца до премьеры в спектакле Молодого театра Дон Жуан некому было играть Сганареля, слугу Дона Жуана.

— Сыграешь хорошо, возможно, зацепишься, говорил мне Моисеев. Да я из кожи вон лез! — не скрывает эмоций актер.

Спектакль, открывший киевской публике Вертинского, оказался одной из лучших театральных премьер года и просуществовал на подмостках еще десять лет.

Мы прерываемся на пару минут, пока официант расставляет на столе блюда.

— Ну а сегодня как вам жизнь в киевском театральном мире? — интересуюсь я.

— Ой, вы не у того спрашиваете,— мгновенно реагирует Вертинский.— Я в театре после всего пережитого стараюсь быть посторонним: пришел — отработал — ушел. Да и друзей у меня в этой среде крайне мало.

Впрочем, к тому, что происходит в украинском театре в целом, актер относится критично.

— Театром должен руководить хороший менеджер, а режиссер — ставить хорошие спектакли, а лезть профессиональную сферу друг друга они не должны ни в коем случае! У нас же со сталинских времен в театре может играть любая жена члена правительства, кто угодно, только не актеры,— объясняет Вертинский.

Тут же он оговаривает, что рецепта театральной реформы не знает. Сам бы он всех выгнал и набрал обратно только талантливых.

— Украинский зритель не слишком требовательный, он ведь даже Гамлета смотрит и зачастую удивляется сценарным поворотам, а не только игре актеров. Это актеров не расслабляет? — интересуюсь я.

— Меня уж точно не расслабляет,— отвечает Вертинский.— Для меня театр — это возможность чуда для зрителя здесь, сейчас и на сцене. Я не терплю другого — когда убивают театр.

— И кто же его убивает? — живо интересуюсь я.

— Например, Театр русской драмы имени Леси Украинки. Столько пафоса, и никакой души на сцене. Они не тратятся ни телом, ни эмоцией, понимаешь? И все это херово выглядит. И их худрук называет себя хранителем традиций русского национального театра. Может, не стоит хранить такие традиции? — Вертинский распаляется, как на сцене.

Во время эффектной паузы слышно, что и ресторанная публика на секунду замерла.

— Такие театры надо закрывать,— продолжает он уже спокойным голосом.— Потому что молодой человек, впервые переступивший порог театра и увидевший такое, больше никогда не захочет посещать театры. Мне от такого очень больно.

— А по‑настоящему талантливых режиссеров назвать можете? — стараюсь я вывести разговор в позитивное русло.

— Мне очень нравится, как работает Дмитрий Богомазов. Когда я посмотрел его спектакль Morituritesalutant, то плакал, умилялся и балдел. Ничего более проукраинского я во всей Украине не видел. Или вот Стас Жирков: то, что он ставит, всегда на грани провокации. Мне иногда кажется, что нельзя так жестоко со зрителем, но ведь он талантливый, подлец! — не сдерживает эмоций Вертинский и внезапно прерывается: — А давайте еще еды закажем?

— Вы мне котлету какую‑нибудь принести можете? — с надеждой подзывает он официанта.

— Вообще‑то котлеты — не наш профиль,— колеблется официант, пытаясь не обидеть клиента и сохранить пафос заведения.

— Ну, тогда что‑нибудь попроще, что вам готовить нетрудно,— просит Вертинский то ли с издевкой, то ли добродушно. Впрочем, быстро соглашается на медальоны из телятины.

Вертинский режет нежнейшую телятину и рассуждает об актерской работе.

— Мне профессия помогает лишь в том, что я не чувствую себя беспомощным. Я в ней уже настолько себя саморазрушил, что без труда сыграю любую вырезку из газеты,— вздыхает Вертинский.

— Саморазрушаться обязательно? — удивляюсь я.

— Да черт его знает, я же эмоциональный очень. Есть актеры рациональные — все просчитывают, вплоть до развязки. Я же работаю через эмоцию,— улыбается Вертинский.

— Вы ведь с комедийных ролей начинали, вот публика и привыкла. К трагическим тяжело было переходить? — спрашиваю я.

— Болезненно было переходить из комика в социальные герои. За театр было страшно: а вдруг я выйду на сцену, а публика не поймет и начнет по привычке ржать. Чтобы такого не случилось, я менял мимику, гримировался до неузнаваемости и даже на репетициях себе руки завязывал, чтобы пластику другую развить.

Своей любимой ролью в театре Вертинский считает чеховского дядю Ваню.

— Я обычно послушный, а тут уговорил режиссера отпустить меня играть самого себя, потому что это мой персонаж. И хорошо получилось.

На секунду мы замолкаем, и я предлагаю Вертинскому заказать кофе.

— А если говорить о внутреннем монологе актера… Ваш заметно меняется с возрастом? — спрашиваю я.

— Еще месяц назад я бы ответил “нет”, а сегодня скажу “да”. Меня сильно напрягает ортодоксальность в людях. Я и сам себя иногда ловлю на мысли, что думаю и поступаю, как мои совковые родители. А потом пытаюсь понять, как бы передумать так, чтобы не было ортодоксально. Это же старость, наверное? — спрашивает меня внезапно 60‑летний актер.

Я тактично молчу.

Вертинский признается, что на эти “самокопания” его здорово вдохновляет дочь Ксения, которая играет в Театре имени Ивана Франко: уже сегодня ее называют среди самых перспективных молодых актрис Украины.

— Я все время плачу, когда вижу ее на сцене, даже на самой жуткой комедии,— признается Вертинский.— А недавно на гастролях в Харькове поймал себя на мысли, что даже завидую ее игре. Но она у меня умная, сразу сказала: папа, ты непревзойденный!

Внезапно актер спохватывается и смотрит на часы.

— Так ведь мне уже пора! — объявляет он. Мы расплачиваемся, а улыбающийся официант подает верхнюю одежду. “Это же известный человек?” — успевает шепнуть мне он.