Глазом художника

Сергей Лозница, украинский режиссер и житель Германии, заслуженно прозванный любимцем Каннского кинофестиваля, делится своими наблюдениями за согражданами, а когда речь заходит об отечественном кино, безапелляционно заявляет, что спасут его только иностранные профессионалы

Екатерина Богданович

Сергей Лозница родился в Беларуси, кинематографическое образование получил в России, а с 2001 года живет в Германии. Но при этом выпускник не только московского ВГИКа, но и киевского КПИ — и бывший научный сотрудник Киевского института кибернетики — остается украинским режиссером.

Его художественная лента Счастье мое в 2010 году стала первым украинским фильмом, представленным в основном конкурсе одного из главных кинематографических смотров мира — на Каннском кинофестивале. Две последующие игровые картины — В тумане (2012) и Кроткая (2017) — также были показаны на французском кинофоруме. Известен Лозница и как документалист — на его счету 18 неигровых лент.

Свои фильмы режиссер снимает главным образом за счет европейского финансирования: Счастье мое создано в копродукции Германии, Украины и Нидерландов, в работе над фильмом В тумане участвовали четыре страны, в работе над Кроткой — семь. При этом главные герои всех трех лент — жители советского и постсоветского пространства, до сих пор связанного, по мнению Лозницы, общими проблемами.

В разговоре с НВ, состоявшемся в Киеве, куда он при­ехал представить фильм Кроткая, Лозница много и увлеченно говорит об Украине, давая понять, что жизнь за рубежом никак не отделяет его от родины. О революционных событиях 2014 года он снял фильм — документальная картина Майдан была показана опять же в Канне в том же 2014 году. На очереди — проект о Донбассе. Этот фильм будет художественным, уже известен его бюджет — 71,3 млн грн, из которых 16,7 млн грн выделяет Госкино.

— Живя в Германии, вы вот уже 16 лет смотрите на соотечественников со стороны. Есть ли какие‑то явные перемены, произошедшие с украинцами за эти годы?

— Вы говорите “живя в Германии”, но я провожу там три-четыре месяца в году. Все остальное время я живу в других странах. И что вы имеете в виду, говоря “смотрите на украинцев со стороны”? Разве мое географическое положение имеет какое‑то значение? Я вырос в Киеве. Все, что есть во мне,— здесь, и если бы я “смотрел со стороны”, меня бы это не интересовало так живо, не будоражило бы так сильно, и я бы делал другие фильмы.

— Но ведь Кроткая — фильм о России?

— Грань очень тонкая. Вся наша история переплетена. Киев от татар когда‑то освобождали литовцы, а Москву — кто создал? Кого они должны благодарить за то, что им там в их лесах сделали сруб? До сих пор это все очень сложно разделить. И вот, где я родился, то я с собой и несу — и эту культуру, и все те проблемы, которые еще не решены. И мне очень хотелось бы, чтобы они наконец решились, чтобы вся эта территория сдвинулась, изменилась. Чтобы вся подлость, мерзость, низость, все, что происходило в нашей страшной истории, было, во‑первых, осознано, а во‑вторых, преодолено.

— Когда три года назад вы снимали документальный фильм о Майдане, у вас наверняка были предположения, что за всем этим последует. То, что происходит сейчас, совпадает с тем видением?

— Ничего нового не происходит. Только человек, исполненный иллюзий, может ожидать мгновенных перемен. Когда‑то я был как раз таким человеком и думал: ну вот, коммунисты пали, теперь начнется новая жизнь, сплошной капитализм и свобода — я был очень наивен! Я сейчас говорю про 1991 год, о котором тоже делал картину — Событие. И, как мне кажется, тогда ничего не произошло потому, что никто не был готов, никто не знал, как действовать дальше.

Сейчас — другое дело. С тех пор здесь немного отпустили территорию, родилось новое, свободное поколение, а люди старшего возраста почувствовали себя иначе — почитали, поразмыслили, поездили,— и в итоге накопилась критическая масса, которая смогла сказать: теперь мы знаем, как хотели бы жить.

Но при этом никто не поставил очень серьезный вопрос: нужно как‑то отнестись к своему прошлому, нужно провести судебный процесс, чтобы не казалось, что все, что происходило раньше,— это нормально.

— Как раз сейчас в Украине проходит декоммунизация.

— Да, но при этом до сих пор не решена проблема с собственностью — то, что называется реституцией во всем цивилизованном мире. Во Франции, например, этот вопрос не имеет срока давности, но ни в Украине, ни в России, ни во многих других постсоветских государствах, кроме трех балтийских республик, эта проблема не решена. А пока не изменится наше отношение к имуществу, пока будет считаться допустимым передел чужой собственности — ничего не изменится.

Пойдите и спросите любого в Украине: а где такой‑то взял свои леса? Или заводы? Или шахты? Никто не сможет ответить. Потому что ответ — украл. Достал, натырил, намылил — это все эвфемизмы дозволенного в определенный момент присваивания. Дозволенного, но не законного.

— То есть борьбу с серпами и молотами вы считаете менее значимой в сравнении с фундаментальными проблемами?

— Эта борьба тоже имеет значение, как и открытие архивов — это очень важно. Но действительно есть фундаментальные проблемы: нужен новый общественный договор.

— Вы планируете снимать фильм о войне на Донбассе. Расскажите подробнее об этом проекте?

— Да, мы готовимся снимать фильм, игровую картину. Но военные действия меня не интересуют — меня интересует то, что происходит в сознании, что позволяет совершаться таким вещам, что за этим стоит.

— У вас уже есть ответ на этот вопрос?

Да. У меня есть подозрение, но я не хотел бы его озвучивать, потому что каждый фильм — это исследование, и только после просмотра вы сможете говорить о его смысле. А я просто создаю условия для возникновения смысла, “по комнате, точно шаман, кружа” буду кружить вокруг этих тем.

Но могу сказать, что если Кроткая — это фильм о власти, то Донбасс — о безвластии. И оно там настало не потому, что в Киеве был Майдан — власть она не в Киеве, а в сознании. Власть — это, в числе прочего, право на использование инструментов насилия, которое мы добровольно делегируем людям или институциям. А когда инструменты насилия начинают гулять, когда, например, полицейских начинают бить, и они перестают быть представителями власти — наступает безвластие.

— Ну, в Киеве тоже били полицейских. Правда, при этом все равно сохранился общественный порядок, как бы парадоксально это ни звучало.

— Вот! И теперь у меня вопрос: почему в одних местах, притом что есть все основания к падению общественного порядка, это случается, а в других — нет? Я, например, не могу представить Львов в том состоянии, в котором сейчас находятся Луганск или Донецк.

— Во всех ваших художественных фильмах герои, попав в круговорот фатальных событий, оказываются их жертвами. Вы считаете, личность не в силах противостоять обстоятельствам?

— У героини Кроткой действительно нет возможности противостоять. Но никакой фильм не говорит о людях в целом — мы рассматриваем конкретного человека в конкретной среде. Мы рассматриваем отдельную проблему, а выход из нее необходимо искать за пределами киноэкрана. Это Эйнштейн: невозможно решить проблему в том же пространстве, в котором она возникла,— нужно подняться на следующий уровень. И спасать надо не героиню Кроткой, спасать надо сознание.

— Три ваши игровые картины, а также документальный Майдан были с успехом представлены в Канне, вы регулярный участник фестиваля начиная с 2010 года. На ваш взгляд, кинофорум как‑то менялся за это время?

— Канн не меняется — он, как и прежде, каждый год представляет лучшую программу из всех европейских фестивалей. Если вы хотите посмотреть достижения мирового кино за год — поезжайте в Канн. Остальным перепадают крохи: что‑то вы найдете в Берлине, что‑то в Сан-Себастьяне, что‑то в Роттердаме, что‑то в Венеции, но везде по чуть‑чуть. На Московском фестивале вы сейчас вообще ничего не найдете — вот там мутация произошла. А Каннский фестиваль держит планку очень крепко.

В его отборочную комиссию входят люди, которые могут позволить себе замечать то, что, возможно, несовершенно, но отличается от остального потока. И отчасти благодаря Канну я имею возможность и дальше снимать игровые картины на темы, которые, казалось бы, для Европы не так близки — “казалось бы”, потому что на самом деле вопрос власти у них тоже стоит. Культурная прослойка, которая нас удерживает от варварства, очень тонка.

— А с творчеством кого‑то из ваших украинских коллег вы знакомы?

— Прекрасный фильм у Мирослава Слабошпицкого — Племя, замечательную картину снял Сергей Буковский — Главная роль. Совместный украинско-словацкий проект Межа — тоже на уровне. И больше я пока ничего такого не могу вспомнить. Может быть, я не все еще посмотрел — Уровень черного, например, еще не видел.

Но в целом украинских фильмов мало, и украинских режиссеров мало — при всем визуальном богатстве, которое здесь окружает людей. Причин две: во‑первых, истощенность культуры. Здесь когда‑то всех творческих людей выкосили, уничтожили — потому что никто в большой империи не заинтересован воспитывать национальное, иное. А во‑вторых,— и это уже современная проблема — крайне низкий общий уровень образования.

Зайдите в Университет им. Карпенко-Карого и спросите у будущих кинематографистов, читали ли они Томаса Манна, Сервантеса или хотя бы Франсуа Рабле? Книги не знают, книги не обсуждают, и когда вы начинаете цитировать, например, классическую литературу, то видите, что вас не понимают.

— И тем не менее в последние годы в Украине стали снимать столько картин, что кажется, будто отечественный кинематограф буквально рванул вперед.

— Слава богу, начали финансировать. И теперь важно также приглашать как можно больше специалистов из‑за рубежа, которые будут воспитывать среднее звено кинематографистов. Потому что в Украине сейчас один грамотный локейшн-менеджер на всю страну, и ни одного продакшен-менеджера, ни одного сет-менеджера, нет даже первых ассистентов режиссера — я не встретил пока никого, кто работал бы так, как работают в Европе.