Сердечных дел Мастер

Борис Тодуров, светило украинской кардиохирургии, рассказывает об уникальных операциях, которые провел в последнее время, и предлагает собственную стратегию развития отечественной медицины

Екатерина Иванова

Борис Тодуров, звезда отечественной кардиохирургии и глава Киевского института сердца, дважды этой осенью сделал то, о чем мечтают большинство его коллег: провел две уникальные операции, впервые в Украине пересадив своим пациентам механические сердца. Обе операции прошли успешно.

“Сейчас ты оденешься, и мы с тобой походим, мне нужно фотоотчет для Фейсбука сделать, я обещал читателям”,— в одной из палат своего института Тодуров обращается к Людмиле Филяренко, которая его стараниями с 16 октября живет с механическим сердцем.

Социальные сети — не развлечение, а часть работы Тодурова. Здесь он проводит ликбез по вопросам донорства, рассказывает об удачных операциях, выкладывает видео, а в последнее время еще и собирает деньги на операции.

Тодуров уже десять лет возглавляет Институт сердца, в создании которого, начиная с проектных чертежей, участвовал лично. А теперь он, перфекционист по натуре, фактически живет у операционного стола: каждый день проводит до пяти операций. И это только часть работы топ-менеджера одной из ведущих клиник страны.

Для встречи с НВ кардиохирург выбирает свой единственный свободный день — воскресенье. В его приемной тихо, двери нараспашку, у секретаря выходной.

Даже при беглом взгляде на кардиолога становится понятно: он здорово устал. Впрочем, Тодуров этого и не скрывает — ведь впереди отпуск. На следующий день после интервью он отправился восстанавливать силы в знаменитый монастырь на горе Афон в Греции.

— За последние три месяца вы успешно провели две пересадки механического сердца. Сколько нужно было готовиться, чтобы это стало возможным в Украине?

— Почти 30 лет. Хотя первую пересадку сердца я сделал еще в 2001 году. Имплантация механического сердца — самая сложная операция, которую мне приходилось делать в своей жизни. Во-первых, пациенты находятся в критическом состоянии. У них огромные раздутые сердца, неспособные сокращаться, и они могут умереть в любой момент. Поэтому даже сам момент введения в наркоз для них уже является фактором риска. Во-вторых, мы обычно делаем операции, которые связаны только с собственными тканями — вшиваем клапаны, заплатки, делаем пластические операции. Здесь же мы имеем дело с механизмом, с которым ранее не были знакомы.

— Это дорогостоящая операция? За чей счет ее проводили?

— У нас в Украине она стоит €118 тыс. Немецкие коллеги оба сердца дали нам в долг. Мы с миру по нитке собирали, проводили различные аукционы, марафоны танцевальные, устроили благотворительный пробег на Трухановом острове. Я разместил у себя на странице в Фейсбуке несколько видеороликов с просьбой помочь, откликнулись несколько известных людей, в том числе Виталий Кличко. Но большая часть денег — от обычных людей. Нам приходит много переводов по 10 и 20 грн, понятно, что это переводят небогатые люди, делятся последним. Мы чуть больше половины собрали на Павла Дорошко [пациент, которому пересадили механическое сердце] и меньше половины — на Людмилу Филяренко.

— Сколько сейчас пациентов в списке ожидания на пересадку механического сердца?

— Больше 60. Как правило, если человек становится на лист ожидания, то больше полугода он не живет.

— Сколько можно прожить с механическим сердцем?

— Надежность механизма такова, что некоторые люди живут с ним восемь и больше лет.

— Что мешает поставить на поток такие операции?

— Только финансирование. У нас уже есть практические навыки, мы можем делать это рутинно, хоть каждый день. Но надо понимать, для чего ты это делаешь. Имплантация механического сердца — возможность дать человеку дожить до трансплантации донорского сердца. Но, к сожалению, сегодня в Украине нет закона, который позволял бы делать трансплантации. Я сделал за свою жизнь всего четыре, последний раз это было почти десять лет назад.

— Что тормозит развитие трансплантации в Украине? Какие основные за и против в этом вопросе?

— Существует закон 1999 года, где есть пресловутая 16‑я статья, которая гласит, что можно брать органы у умершего человека только по разрешению родственников, проживавших с ним на одной площади. Вот прямо так и прописано. Были случаи, когда мама хотела дать разрешение на забор сердца, печени, почек своего умершего сына, но не могла этого сделать, потому что формально была прописана в другом месте. Из-за такой глупости до сих пор трансплантология в Украине практически не развивается. Это сейчас удел энтузиастов и сумасшедших, как я. Трансплантологов в Украине можно пересчитать на пальцах одной руки. Практически все центры, которые работали еще в СССР, умерли.

— Вы уже давно проводите такой ликбез. И, по большому счету, вопрос только в доброй воле парламента — принять нужный закон…

— Депутаты в большинстве своем думают исключительно о следующих выборах и эксплуатируют страх. Есть такой приемчик — нагнать страху и потом выступить защитником интересов своих избирателей. Показывая на нас, они говорят своим избирателям, то есть моим потенциальным пациентам: вот эти люди в белых халатах, дай им волю, они завтра будут вас разделывать, как мясники, где‑то в гаражах и продавать органы за границу. А мы вас от этого защитим. Но ведь это миф и глупость — орган живет максимум два часа с учетом высокотехнологичной операции, никто никуда довезти его не успеет.

А статистика сегодня просто ужасная: ежедневно в Украине умирает девять человек, не дождавшись своей пересадки. Посчитайте, сколько это за год. Около 5 тыс.

— Что вы предлагаете?

— Я уже много раз говорил с депутатами. Взять, к примеру, соседнюю Беларусь с похожим населением и такой же степенью доверия к врачам. Они приняли презумпцию согласия. Они сказали так: каждый человек вправе отказаться от донорства при жизни, написав заявление в любой поликлинике. Все остальные, у кого зафиксирована смерть мозга, автоматически становятся донорами.

— Что произошло в Беларуси после принятия такого закона?

— За пять лет количество пересадок увеличилось в 40 раз. Закрыто большинство диализных центров, на которые мы до сих пор тратим миллионы гривен налогоплательщиков. Беларусь зарабатывает сумасшедшие деньги на этом. За счет того, что приезжают пациенты из Украины, России и других стран на пересадку, они полностью обеспечивают свои трансплантологические центры финансированием. Наши больные платят от $100 тыс. до $150 тыс. за пересадку при себестоимости около $20 тыс. Они за эту разницу лечат всех своих пациентов и еще зарабатывают. Мы сегодня кормим белорусскую медицину.

— Вы были одним из кандидатов на пост министра здравоохранения до назначения Ульяны Супрун. Вам отказали или вы отказались?

— Я отказался.

— Почему?

— Одна из причин — не хотел бросать любимую работу. Чувство востребованности и полезности всегда греет душу. Были еще и другие причины. Например, я не получил ответа на вопрос, каким ресурсом буду располагать для того, чтобы проводить реформу. Проводить ее с ресурсом в 3% от бюджета неправильно. На Западе эта цифра минимум втрое больше — от 7% до 12%.

У нас огромная задолженность по основным средствам, износ оборудования в некоторых государственных больницах больше 90%, у нас до сих пор есть рентген-аппараты 1976 года, у нас в большинстве реанимаций работают дыхательные аппараты, которым по 25 лет и которые свой ресурс в 4–5 раз использовали.

У нас обеспечение ведущих клиник расходными материалами составляет от 15–30%, у нас зарплаты врачей ниже, чем зарплаты дворников. У нас огромный отток врачей сейчас идет на Запад, их принимают с удовольствием в Чехии, Польше, Америке — из нашей клиники уехали за год шесть ведущих специалистов.

Сегодня наша медицина — это больной, который подан в операционную. Нет анестезиолога, нет наркотика, нет кислорода, нет вообще понимания, какую операцию мы делаем, но больной уже лежит на столе, и его оперируют. И хирург, который заходит в эту операционную, не очень грамотен.

— Но начинать с чего‑то надо. С чего бы начинали вы?

— Реформа должна начинаться с двух предварительных шагов. Первый — стандартизация медицинских услуг. Для начала нужно вообще просто прописать, что такое медуслуга, пока что ни в одном законе этого определения нет. Потом должны быть прописаны стандарты оказания услуг. Вот представьте: вы приезжаете на СТО, у вас стерлись тормозные колодки. Вам нужно их поменять, потом проверить уровень тормозной жидкости, долить ее, потом прокачать, чтобы не было воздуха, и только после этого вас могут выпустить. Это стандарт обслуживания, который гарантирует вашу безопасность.

Подобным образом нужно прописать стандарты лечения по всем заболеваниям. После того, как будут прописаны стандарты, должна быть сделана тарификация. Чтобы понимать, сколько стоит по этому стандарту вылечить аппендицит, сделать пересадку сердца, вылечить фибромиому матки — тогда мы будем понимать, сколько вообще нужно денег в стране для того, чтобы обеспечить население медуслугами. Мы же топчемся на месте уже 2,5 года.

— Несмотря на тотальную разруху в здравоохранении, описанную вами, ваш Институт сердца предоставляет европейский уровень услуг. Как вам это удается?

— Нас финансируют много лет на уровне 15% от необходимого. За почти девять лет существования нам не выделено ни копейки на сервисное обслуживание, оборудование, лабораторные исследования. Все, что вы видите в нашей клинике, держится на голом энтузиазме сотрудников и спонсорской помощи наших богатых пациентов.

— Сейчас так быстро развиваются технологии, наверное, есть и такие, которые касаются кардиохирургии?

— Сейчас происходят революционные изменения. Я вспоминаю 80‑е, 90‑е годы, когда все было примитивно на уровне вышивания руками. Технологии дошли до того, что есть такой робот — Да Винчи, американское изобретение, с помощью которого хирург может оперировать пациента, находясь за тысячи километров от него. Мы все больше задумываемся, какую специальность выбирать нашим детям, потому что нас, как кардиохирургов, все больше отодвигают от стола. Ну, травмы будут всегда, и тут без хирургии не обойдется, а все остальное рутинное будут делать роботы.

— Вы 24 часа в сутки в онлайн-режиме. Как справляетесь с эмоциональным выгоранием?

— Оно присутствует. Я даже не могу выпить в гостях, когда хочется расслабиться, должен быть в форме, потому что в любой момент могут позвонить: “Михалыч, приезжай срочно, тут больного привезли с расслаивающейся аневризмой, надо оперировать”.