Когда все перевернулось

В условиях постправды, когда сложно отличить факты от признания или исповеди, нам нужно научиться общаться с другими, не ожидая, что они окажутся такими же, как мы. И здесь поможет государство

Тимоти Снайдер, историк,
профессор Йельского
университета, автор
бестселлера О тирании.
20 уроков XX столетия

О важности государства

В Европе наблюдается странная тенденция: левые отказываются от идеи нации, а правые — от идеи Европейского союза. Но эти две идеи тесно связаны, и связаны как раз через понятие государства. Однако когда правые европейцы думают о нации, они не думают о государстве. Так же и левые — говорят о Европе, но не говорят о государстве.

25 лет назад представители двух политических полюсов, не осознавая этого, пришли к соглашению, что роль государства неважна. Призывая к свободе, правые подразумевают свободу от государства. Это коррелирует с тем, что левые называют фрагментацией. В попытке обсуждать проблемы современности они обращаются к маленьким структурам и понятию индивидуального. И в результате обе стороны приходят к тому, что исчезновение больших структур — естественный процесс. Никто не отстаивает их, хотя именно они объединяют и помогают организовывать общество.

К такой мысли я пришел, изучая Холокост. Анализируя трагедию, понимаешь, что Холокост произошел не из‑за всемогущества государства Гитлера, а потому, что это государство уничтожало другие. Ведь соблюдение прав и законов контролирует именно институт государства. Если говорить о современных США — в нынешней ситуации не получится сопротивляться, оставаясь лишь в плоскости разговоров об идентичности. Сопротивление должно быть политическим. И это видно на примере Америки: единственные попытки оппозиции что‑либо предпринять — те, что настаивают на верховенстве права. А верховенство права — это государство.

О долге и свободе

Когда я говорю о государстве, речь не идет о том, что оно обязано напрямую контролировать все сферы общественной жизни. Допустим, обеспечить каждому доступ к медицине. Нет. Оно обязано контролировать систему здравоохранения. В Германии или Австрии средняя продолжительность жизни высокая, население здоровое, медицина доступная. Но это не означает, что непосредственно государство организовывает лечение своих граждан — оно вмешивается в ситуацию на рынке таким образом, чтобы создать условия, при которых медицинское страхование могут позволить себе все. В тех же США страховка — роскошь, за которую люди сражаются, поскольку медицинское страхование в Америке — часть плохо контролируемого рынка.

Граждане должны согласиться с тем, что социальное обеспечение — ответственность государства и их право. Каким образом оно его внедряет — это уже другой вопрос.

Если вернуться к понятию свободы, то философы (в частности, Зигмунт Бауман) выделяют две разновидности — негативную (де-юре) и позитивную (де-факто). Если ты бедный и у тебя нет доступа к образованию и медицине, твоя де-юре свобода не имеет значения. Ты не можешь влиять на то, что тебя окружает. Ты не можешь стать кем‑то, не повлияв на свое окружение. В этом и заключается позитивная свобода. И роль государства — создать условия для воплощения позитивной свободы. Оно обеспечивает возможность.

Баумана интересовали небольшие институции, предоставляющие людям доступ к позитивной свободе. Именно такие учреждения и сообщества, по его мнению, способны создавать идентичности. Ведь главной проблемой “текучей современности” (термин Баумана) он считал поиск человеком самого себя — своей личности и идентичности.

С одной стороны, хорошо, когда люди создают свои структуры. Но, как мне кажется, это все равно невозможно без привлечения государства. Например, кто‑то решил основать школу, в которой ученики только и делают, что рисуют пальцами в течение 12 лет. В таком случае государству необходимо вмешаться и напомнить об определенных стандартах образования. Это входит в обязанности государства — определять, какой должна быть школа.

Локальные инициативы могут быть полезны в долгосрочной перспективе, поскольку показывают, как решить ту или иную проблему. Однако, к сожалению, далеко не всегда решение проблемы на локальном уровне применимо в глобальных масштабах. Так же и местные инициативы — они хороши, но не меняют ситуацию страны в целом.

О мире постправды

Для начала давайте поставим правильный диагноз современному обществу. Мы — общество одиноких индивидов. И главная форма общения одиноких людей — обсуждение тайн и секретов. Нас интересуют самые тайные секреты всех вокруг. Больше всего — конечно, знаменитостей и тех, кто пребывает у власти. И вот тут возникает проблема: мы нередко путаем признание или исповедь с коммуникацией.

Правильный диагноз подсказывает и пути решения проблемы. Прежде всего речь об этике: люди должны научиться коммуницировать как граждане. Фокус в том, чтобы взаимодействовать с другими, не ожидая, что те окажутся такими же, как и ты. Это вовсе не означает, что если я делюсь с вами секретом, вы доверите мне свои тайны — вместо этого мы открываем друг друга постепенно. Такая коммуникация взаимовыгодна и не означает “все или ничего”.

Государство может поспособствовать этому. Например, признать позитивное влияние журналистики на общество и поддерживать медиа. К журналистике стоит относиться как к медицине — она должна стать особенной категорией политики. И эта политика может предусматривать не только обеспечение свободы слова, но и определенные привилегии для медиа, делающие качественные и общественно полезные материалы. Если государство не сделает этого, в медиа и дальше будет перекос расследований грязного белья из жизни знаменитостей, цель которых — лишь развлечение аудитории.

О природе популизма

Вопрос постправды является самым больным именно для политической сферы, поскольку означает популизм. Если мы принимаем то, что политическое равно частному, то власть сосредотачивается в руках ярких личностей лишь потому, что у них есть харизма.

Что мы можем предпринять, если президент открыто лжет? Учитывая, что коммуникация заключается лишь в постоянном выражении личной жизни, трудно сделать что-то не так. Представьте, если я скажу вам: “У меня такая ужасная проблема”, вам не останется ничего, кроме как ответить: “Да, это очень плохо. Сочувствую”. Поэтому, когда президент США говорит: “Знаете, у меня такая проблема, я совсем не разбираюсь в политике, поэтому позволяю россиянам руководить своей кампанией”, нам ничего не остается, кроме как посочувствовать. Поскольку это общение находится не в плоскости фактов, рациональности или здравого смысла, а в плоскости признания. Это другое понимание правды.

Проблема популизма зиждется на том, что политической сферы как таковой больше не существует. Нас интересуют личности, а не политики. А для существования общества и государства политическое является ключевым фактором.

Об ответственности интеллигенции

Хоть я и историк, О тирании. 20 уроков XX столетия — это не историческая книга. Я написал ее как гражданин своей страны, пытаясь ухватить то, что происходит, и предложить полезные способы мышления читателям. Там нет списка литературы и ссылок. Я не описываю фашизм или коммунизм как исторические феномены. Я пишу о разных способах их понимания, о реакции на них, которые, полагаю, могут быть актуальными и сегодня.

Историки иногда должны рисковать и писать простые книги. Мы не можем оставить все экономистам. Тогда никто никогда не заметит нюансов: что каждый момент истории уникальный и каждое действие отдельной личности может быть отличным от всех остальных — и что это действительно важно. Потому что в современной политике не хватает этого многообразия.

Но, к сожалению, в таких условиях историки обычно отступают. Я счастлив, что не сделал этого, и комфортно себя чувствую в восточноевропейской традиции, к которой принадлежат многие мои учителя, где существует идея интеллигентности как политической ответственности. На Западе единственная ответственность политического эксперта — готовность что‑нибудь сказать в ежедневном режиме. Но это позиция циников, у которых есть знания, но которые не готовы брать на себя ответственность и подавать пример в качестве морального субъекта.

Записала Валерия Залевская