Тяжелый случай

Екатерина Амосова, светило отечественной кардиологии, унаследовавшая профессию от знаменитого отца, признает, что за последние два года украинская медицина достигла дна, винит в этом менеджмент и защищает практикующих врачей

Ольга Духнич

Все о сердечных делах Украины в самом прямом смысле знает именитый кардиолог и профессор медицины Екатерина Амосова. Дочь легендарного украинского кардиохирурга Николая Амосова сама сделала успешную карьеру в этой же сфере, заметную в профессиональных кругах на родине и за рубежом.

Два года назад она, научный руководитель клиники кардиологии Александровской городской больницы и завкафедрой в На­циональном медицинском университете, стала ректором этого вуза по просьбе его студентов. Прежний ректор Виктор Москаленко был уличен в коррупции. С этого времени приоритетами Амосовой стали не только подготовка врачей, но и искоренение взяточничества в медуниверситете, а также создание университетской клиники по образцу ведущих университетских клиник США.

Впрочем, Амосова признает, что из‑за мощного сопротивления поставленных целей в полной мере ей достичь пока не удалось, приходится отстаивать их в судах, а также отвечать на многочисленные жалобы и доносы.

В ее по‑деловому сдержанном кабинете взгляд сразу притягивает яркий детский рисунок на стене. “Нет, это не мои дети рисовали,— говорит Амосова.— Этот рисунок нам подарил благотворительный фонд Таблеточки за помощь в сборе средств, к которому наш университет присоединился одним из первых”.

Она жестом приглашает НВ присесть. А потом в разговоре, рассуждая о трудностях в медицине, цитирует своего знаменитого отца, называя его главный принцип, по которому живет и сама: никогда не одалживаться.

— Александровскую больницу, где вы работаете, с одной стороны называют больницей для бедных, а с другой — все самые тяжелые инфаркты везут именно к вам.

— Дело в профессионализме врача. Важно понимать одну вещь — врач лечит одинаково хорошо за деньги и без денег. Если он некомпетентен, то будет лечить плохо и за деньги, разве что будет больше улыбаться и разговаривать с больным. В частные больницы часто попадают несложные пациенты, которые имеют деньги и хотят получить хороший сервис. А в Александровскую больницу идет постоянный поток тяжелых больных, а это дает очень хорошую практику здешним врачам. В результате здесь успешнее, чем в некоторых частных клиниках, лечат именно тяжелых кардиобольных. Наверное, причина в этом.

— Год назад вы говорили, что как ректор университета будете добиваться появления в Киеве университетской клиники. Тогда шла речь о переформатировании больницы водников. Удалось реализовать эту идею?

— За год ничего не поменялось. Врачи этой больницы, испугавшись, что вместе с медуниверситетом в клинику попадет много тяжелых больных и придется много работать, настроили против нас своих пациентов, которые забрасывают нас жалобами и ставят палки в колеса.

Между тем университетские клиники — это важная часть реформы. Очень важно, чтобы мы приблизились к европейской модели, где университет не мешает, а усиливает больницу. Университетские врачи постоянно учатся, находятся в курсе всех мировых тенденций, они могут вместе со студентами усилить персонал больницы. Кроме того, университет зарабатывает своими образовательными услугами — а значит, может улучшить материальное обеспечение обыкновенных больниц. Я и дальше буду настаивать на этой идее и искать понимания у властей.

— Два года назад проблема с коррупцией “взорвала” университет имени Богомольца и привела вас в кресло ректора. Что удалось сделать за эти два года?

— Я могу основываться на данных анкетирования наших выпускников, которые получили позитивную оценку при выпуске, трудоустроены и имеют минимум причин для сведения счетов, а также результатах анонимного опроса, который наша социологическая группа проводит совместно со студактивом на младших курсах. Так вот, мы получили позитивную динамику. Количество фактов вымогательства денег со студентов существенно уменьшилось, но остается высоким количество студентов, взятки предлагающих. Теперь мы боремся с тем, что студент бегает за преподавателем.

— Существует устойчивый миф о том, что врачи советской эпохи — это хорошие врачи, к ним можно идти лечиться, а современные выпускники имеют низкую квалификацию. Опровергнете?

— Не надо переоценивать советских врачей. Я тоже принадлежу к этому поколению. Многие советские врачи сильно уступят лучшим современным выпускникам по знаниям. Последние знают английский язык, у них под рукой интернет. Ничего этого в советское время не было. А ведь фактор информации важен для врача.

Есть и другой фактор. Я наблюдала 20 лет назад, как пошел отток врачебных кадров за границу и в бизнес. Сейчас этот отток стал меньше, и хорошие врачи остаются. Безусловно, хороший врач не живет на 2 тыс. грн. Есть много легальных возможностей подработать в частной медицине. И последнее — не все пойдут торговать на рынок, даже если платить будут только 2 тыс. грн. Потому что у нас удивительная профессия: она притягивает и держит человека. Человек жалуется, даже проклинает ее, но не уходит.

— Есть еще одна проблема, которую подтверждают ваши коллеги: когда врачи намеренно ставят неправильный диагноз, назначают операции и дорогостоящее лечение там, где они не нужны. Что с этим делать?

— Да, такие ситуации существуют. Когда приходит рынок, это неизбежное зло. Часть пациентов проверяют наши диагнозы и оперируются на Западе, но там тоже есть с этим проблема.

Помочь может страховая медицина. У нас уже есть частное медстрахование, и мы достаточно долго в Александровской больнице работаем со страховыми компаниями. И здесь с ними приходится отстаивать свои позиции — нужно доказать необходимость каждой процедуры. Это хорошо выравнивает ситуацию: назначение лишнего реально уменьшится. Плюс соблюдение протоколов лечения. Они есть, но сейчас не контролируются.

— Прошло два года после Майдана, сменилось два министра здравоохранения, сейчас приходит третий. Все они говорят о реформе здравоохранения. Вы, как практикующий врач, видите изменения?

— По Киеву мне сложно судить. Александровская больница — это коммунальная форма собственности. А сам Киев — эдакий Ватикан, и медициной в городе рулит не министерство, а Киевская горгосадминистрация, где тоже много народу менялось.

По медицине Киева я качественных изменений не ощущаю. Все меньше есть того, чем лечить. Все хуже и хуже, особенно в хирургии. У меня муж завкафедрой хирургии, и когда на операцию доставляют по скорой помощи, родственники больного должны купить все, начиная от белья, которым покроют операционный стол, и халатов хирурга и заканчивая капельницами и растворами. Власть от этого абсолютно отстранилась, а привозят ведь пожилых, глубоко одиноких людей. Хирург тогда оперирует в фартуке. Что‑то берут у других больных. Но меня не перестает удивлять: почему люди не жалуются? Нет давления общества на власть.

— Выглядит так, будто в городских клиниках врачей все устраивает, а реформа сломает схемы, по которым они привыкли зарабатывать.

— Часть врачей действительно реформе не обрадуются, так как живут не на зарплату, а на доходы в конвертах. А когда начнется реформа и деньги пойдут за пациентом, будет сокращение коек. Это очень непопулярная реформа. Сродни той, когда Маргарет Тэтчер закрыла шахты. Половина врачей будут против такой реформы. Однако другая половина ведь будет за. Люди обрадуются тому, что перестанут давать и принимать деньги из рук в руки. Да и частная медицина — хороший пример. Ведь мы уже давно привыкли, что бесплатной стоматологии нет. Но государство должно обеспечить скорую помощь и помощь неимущим. Сейчас ведь родственник вынужден ходить к тяжелобольному каждый день. Потому что нужно докупать медикаменты, так как ситуация изменяется. Нужно стирать белье, кормить больного, стимулировать сменяющихся медсестер. Никому такая ситуация не нравится. Большинство предпочитает давать за это деньги. Если все это начнет обеспечивать медучреждение, люди будут только рады. Но я не уверена, что реформа состоится в ближайшее время.

За 20 лет много чего разрушилось в сфере медицины, но медицина не разрушилась окончательно. Что‑то ее удерживает от краха. Она стала хуже, уродливей, несправедливей, менее доступной. Но тем не менее. Поэтому у меня есть надежда на самоорганизацию, хоть это всегда медленный эволюционный процесс.

— Кроме коррупции, в чем еще самая злободневная проблема медицины?

— Менеджмент. При том количестве и качестве врачей, что есть сейчас, достаточно всего, чтобы нормально стартовать, но никто не практикует умное управление. Пример тому — сельские врачи. Не секрет, что большинство выпускников не доезжают до села. Однако дайте человеку жилье, заработок, машину, и люди поедут, и возродится сельская медицина. А рабский труд — он непроизводителен.