Эпоха перемен

Павел Казарин, популярный украинский колумнист и телеведущий, анализирует многие, зачастую негативные процессы, которые происходят в стране, и уверенно заключает: мы победим

Ольга Духнич

Количество подписчиков в социальной сети Фейсбук ранее крымского, а теперь киевского 33-летнего журналиста Павла Казарина давно перевалило за несколько десятков тысяч. Его любят цитировать и в Администрации президента, и в среде непримиримых оппонентов нынешней власти. Его тексты часто занимают топ-строчки в информационном пространстве украинского интернета, а за самые острые и антироссийские из них он уже давно угодил в персоны нон грата в России.

Уроженец Крыма и мальчик из хорошей — профессорской — семьи, Казарин некоторое время успел поработать в крупном российском информационном агентстве, а когда случился Майдан, переехал в Киев.

Теперь пользователи социальных сетей знают Казарина как популярного колумниста, пишущего на политические темы, а для телезрителей он — веселый бородач и ведущий утреннего развлекательного шоу на ICTV Утро в большом городе. Также он является одним из топовых ведущих проекта Радио Свобода Крым. Реалии, где уже третий год пытается объяснять ситуацию в Крыму украинцам из других областей страны и нынешнюю Украину — крымчанам, живущим в оккупации.

НВ встречается в Казариным недалеко от офиса Радио Свобода в центре Киева. С улыбкой заказывая кофе, журналист легко переходит от общих моментов к трем самым важным для себя темам — Украине, Крыму и России.

Мы часто произносим слово контрреволюция, но это скорее фрустрация от наших завышенных ожиданий. В 2014 году мы думали, что украинские реформы будут кинжальными, кадровые перемены — тотальными, изменения — быстрыми. С момента начала украинских протестов и до момента бегства Виктора Януковича прошло всего три месяца, и это был период, когда время сжалось, подобно гармошке, и мы впали в иллюзию, что так же быстро, как решили вопрос смены власти, решим вопрос реформ.

Только объединяться в борьбе против кого‑то и объединяться за что‑то — это разные вещи. В феврале 2014‑го мы были похожи на молодого боксера, который выходит на ринг, надеясь отправить старые элиты в нокаут в первом раунде. Внезапно старые элиты начали клинчевать, и нам теперь придется драться все 12 раундов — это плохая новость. Но есть и хорошая: если не произойдет каких‑то форс-мажоров, мы все равно обречены победить, хотя бы в силу возраста. Это как бой Джошуа и Кличко, если хотите.

23 постсоветских года социальный договор в Украине сводился к приватизации коллективных благ во имя частных. Этим занимались почти все. Только на самом верху кто‑то приватизировал завод, а на нижнем уровне кто‑то ставил на детскую площадку свой гараж или не платил налоги. Это одно и то же. И оправдание во всех случаях похожие: мы это делаем во имя собственных детей.

Семьей было принято оправдывать любую подлость. За два десятка лет выросло одно-два поколения людей с таким мироощущением. А теперь им нужно меняться, потому что реформирование — это не просто принятие новых законов, а изменение правил, по которым живет общество.

Те, кто кричит, что реформы могут быть быстрыми, пусть вспомнят свой опыт похудения. Это всегда долгий, методичный, сопряженный с большим количеством нагрузок процесс, который чреват регулярными рецидивами и срывами. Даже если ты достиг нужного веса, не факт, что это надолго.

В борьбе за будущее важно выиграть битву за адекватное восприятие реальности. Глава датского общественного телевидения недавно написал колонку о том, что реальность больше не важна — важно то, как мы ее воспринимаем.

Например, французы считают, что мусульмане во Франции составляют 22 %, а на самом деле их всего 8%. Итальянцы думают, что безработица в их стране на уровне 25%, а на самом деле только 14%. В социологии есть похожая теорема Томаса о том, что если люди считают событие реальным, то оно реально по своим последствиям.

Наиболее рьяно за искривленное восприятие реальности борются популисты. Это происходит по всему миру, и Украина — не исключение. У нас часто любят находить предательство и ошибки там, где их нет, не замечая их там, где они действительно имеются. У нас не стало больше убийств, у нас стало больше прямого эфира. И этот принцип действует и в других сферах. В условиях жесткой конкуренции за аудиторию плохие новости продаются лучше, чем хорошие.

Кажется, что единство украинцев времен Майдана кануло в небытие — все спорят со всеми. Но это хороший знак. Украинский проевропейский лагерь, который долгие годы был монолитен перед общим соперником — пророссийским лагерем,— сегодня остался в одиночестве на рынке идеологического предложения. Главные его оппоненты остались в Крыму и на Донбассе. А агитировать за Россию и Таможенный союз в других частях Украины прилюдно уж точно никто не будет. В итоге проукраинский политический лагерь начал дробиться, в нем возникли левые и правые.

Правые признают право государства регулировать сферу общественной жизни, левые сосредоточены на обуздании государства. Правые считают, что ради выживания государства свободы могут и подвинуться. Левые считают, что война — не повод менять правила игры. Это дробление — естественный процесс, и он, безусловно, вызывает споры, потому что новая реальность у нас уже возникла, а вот язык для ее описания еще не сформирован.

С нами уже произошли изменения, обнуление которых потребовало бы серьезных сил. Например, война. Иногда общество описывают как океан, где любые штормы и цунами затрагивают верхние 10 метров, а там, где ниже,— все стабильно, и плавают одни и те же рыбы. Украина была таким же обществом-океаном до момента всеобщих волн мобилизации. Тогда на войну попали и директора крупных предприятий, и работяги, и айтишники, и таксисты.

Эти волны мобилизации стали социальными шурфами в теле общества, которые пробивают его до дна. Они запустили процесс идеологических диффузий. Теперь в любом городе Украины вы найдете атошников, которые отличаются по жизненному опыту от других обывателей города, но в то же время у них много общего с атошниками из других сел и городов Украины. Их персональный военный опыт очень травматичен, и его точно невозможно отменить.

Точка невозврата — это и история про обретенную и украденную победы. И если обретенная победа — это Майдан, то история про украденную победу — это война, которую Украина не выиграла в 2014 году, когда украинская армия была близка к победе, когда рассекла боевиков на две группировки, взяла их в кольцо. Тогда Россия, поняв, что боевики сами не справляются, ввела в Украину свои тактические группы и батальоны, случился Иловайский котел. Украденная победа, она тоже не забывается.

Самое главное — запущен масштабный процесс эмансипации от России. Если в 2014 году мы отдалялись от российского государства, но обсуждали, что показывает о нас российское телевидение, то в 2015 году это стало уже неважно. В 2015 году мы живо удивлялись российскому обывателю, почему он не требует от России прекращения войны, а в 2016 году мы отстранились от российского обывателя и начали эмансипацию от российского либерала.

Внезапно оказалось, что менторские интонации российских либералов заканчиваются там, где заканчивается граница с Российской Федерацией. И российские либералы для себя это внезапно обнаружили — они ведь тоже привыкли быть светочами добра и правды для всего постсоветского пространства. Тут они приходят с нравоучениями к украинцам и слышат внезапно цитаты с инвективами из произведений Леся Подервянского, не понимая, ну как же так. А вот так. Полная эмансипация наступит тогда, когда мы вообще перестанем обращать внимание на что‑то, что звучит в наш адрес из Российской Федерации.

Не окажись завтра Украины на информационной карте, Россия повиснет в воздухе. Что ей обсуждать, кроме нас и еще чуть-чуть США?

Современная Россия — это реализованная пьеса Евгения Шварца Убить дракона. Шварц написал ее в 1943 году в Сталинобаде и думал, что написал про Веймарскую Германию и Третий рейх, а оказалось — про СССР и путинскую Россию. Это история о бюргерах, которые не смогли победить дракона в себе и после смерти реального дракона сперва выбрали вороватого бургомистра, а потом благополучно обрадовались реинкарнации дракона.

Переживать фантомные боли после крушения империи — естественный процесс, но Россия в него скатилась полностью. Поэтому я не считаю, что на смену правлению Путина в России придет торжество либеральной демократии. Потому что Россия сегодня — это страна с напрочь разрушенными демократическими институтами, разрушенными судами, отсутствием диалога на всех уровнях, начиная с парламента, где диалог — форма его существования, заканчивая медиа. Страна с отсутствием самих медиа, которые должны объяснять большую страну. Например, объяснять Магадану, как живет Псков и Калуга. Магадану нет смысла смотреть федеральные российские каналы, потому что там нет Магадана, одна Украина.

Россия потеряла свой информационный суверенитет, потому что украинцы — держатели информационного российского поля. Не окажись завтра нас на информационной карте, Россия повиснет в воздухе. Что ей обсуждать, кроме нас и еще чуть‑чуть США? В такой стране либеральная демократия может быть финалом очень долгого и последовательного движения, но никак не стартовой точкой смены власти. Поэтому я не думаю, что на смену Владимиру Путину придет некий либерал. Там все будет куда более драматично.

Россия будет держаться за Крым до последнего. Сегодня он — основа ее легитимности. Если в 2000‑х основой легитимности Путина была выигранная Первая чеченская война, основа его второго срока — благосостояние, основа третьего — Крым. Остается только гадать, что будет основой четвертого срока.

Аннексия Крыма запустила процесс сборки Украины. Если бы не аннексия Крыма, украинские элиты не решились бы ни на какие серьезные изменения. Для них важно оставаться в зоне комфорта. А после Крыма остаться в зоне комфорта означало оборонять Украину и их собственные бизнесы, иначе не останется ничего. Если бы не было аннексии Крыма, Москва могла бы обнулить результаты второго Майдана точно так же, как это было сделано с первым Майданом 2005 года. И мы бы сейчас договаривались с Россией о цене на газ, армия задумчиво смотрела на неработающие танки, а малайзийский Боинг спокойно бы возвращался домой.

В будущих учебниках истории Украины будет написано, что аннексия была дефибриллятором для Украины.

Украинцам важно понимать, что нельзя отказаться от региона, который оккупирован врагом. Потому что вся война началась с Крыма, а не с боевых действий под Волновахой. В Крыму были первые погибшие. Там появились первые политзаключенные.Не было бы аннексии Крыма, не было бы всего, что случилось на Донбассе. Это лишь второй акт крымской пьесы. И будет закончена эта война только тогда, когда Крым вернется в состав Украины.