Начальник страны

Премьер Владимир Гройсман, сидя в одном из залов монументального здания Кабмина, ответил на три почему: почему реформы тормозятся, госсобственность не продается, а лоукостеры улетают, не прилетев

Кристина Бердинских,
Андрей Смирнов

Я не люблю опаздывать”,— с порога заявил НВ премьер-министр Владимир Гройсман, задержавшийся на интервью минут на сорок.

Примерно за полтора часа до этого момента команду НВ — двух журналистов и фотографа — завели в зал для официальных встреч на 7‑м этаже здания Кабмина на Грушевского. Для пятничного вечера здесь было довольно людно: в зале находился пресс-секретарь, рядом — какие‑то женщины из протокольного отдела. Периодически появлялись и другие люди, включая премьерских охранников.

Только Гройсман все не шел.

Пока длилось ожидание, команда НВ изучила место будущего действия — зал в стиле советского канцелярского ампира: со скрипящим под ковром паркетом, длинным столом посредине, тремя десятками полукресел в стиле гарнитура из романа Двенадцать стульев, позолотой на потолке, монументальным гербом-тризубом на стене и тремя разнокалиберными картинами-пейзажами. XXI век в этом интерьере обозначали пять настенных плоских телевизоров LG и черный нетбук на столике в углу.

На главном столе чинными рядами стояли чистые стаканы и бутылки с минералкой — Моршинская попарно с некой Региной. При ближайшем рассмотрении Регина оказалась водой, разлитой в одном из сел Винницкой области.

Когда представителей НВ перестал веселить тот факт, что в Кабмин, возглавляемый выходцем из Винницы, даже минералку поставляют винницкую, в зал вошел человек в темном деловом костюме. Гройсман.

Он поздоровался и без лишних реверансов уселся в приготовленное ему полукресло из романа Ильфа и Петрова.

Для человека, который уже более года занимает главный пост в правительстве, но пока не отметился особыми прорывами в экономике, премьер держался весьма спокойно и уверенно. На вопросы отвечал без пауз. В ответах порой переходил на те темы, которые считал собственными успехами — в частности, с удовольствием говорил о пенсионной реформе и децентрализации. И старательно избегал каких‑либо фамилий.

— Первый вопрос — о приватизации. Это важно, потому что это наши деньги. Парадокс: вы и остальные представители власти декларируете, что приватизация нужна. Но по факту ничего не продается. Почему так получается? Кто блокирует процесс?

— Приватизация однозначно нужна, и в этом нет никаких сомнений. Не потому, что это наши деньги, а потому, что это наша экономика. На самом деле, когда говорим об инвестициях, мы понимаем: самый главный вариант привлечения их, больших, крупных — в государственную собственность, которая абсолютно неэффективно используется.

Есть объективные и субъективные вещи [которые мешают]. С одной стороны, очень устаревшая законодательная база: ее необходимо менять. Нужно многие объекты, которые не подлежат приватизации, исключить из перечня. Нужно получить достаточно хорошее качество работы самого Фонда госимущества. И самое главное — разработать правила, чтобы приватизации стали конкурентными.

— Уже три года прошло, а этого не происходит.

— Почему этого не происходит? Много раз парламент не голосовал за это. Государственный сектор — источник коррупции и неэффективности. Поэтому приватизация будет подвергаться тем или иным блокированиям или атакам со многих сторон. Что я планирую с этим сделать? Мы разработали новый законопроект о приватизации, который приняли буквально на прошлом заседании Кабмина. Он создает условия для конкуренции, абсолютно прозрачную систему для приватизации. И, что немаловажно, сам процесс приватизации: если он будет оспариваться, то все споры будут [рассматриваться] в соответствии с английским законодательством. Теперь нам важно объединять усилия для того, чтобы этот закон прошел в украинском парламенте.

Если бы это было решение правительства, я бы его принял уже завтра. Сейчас мы отправили проект президенту, чтобы он его проработал.

— Есть реакция от него?

— Он мне сказал, что это достаточно хороший документ и что он готов его поддерживать. Я хочу, чтобы мы внесли его в парламент и он был проголосован.

Что мне нужно как премьер-министру? Устойчивый экономический рост и чтобы эта приватизация была конкурентной, а не контролируемой.

— А есть какой‑то шанс, что Рада одобрит проект? Потому что вот пример госкомпании Центрэнерго: в парламенте сидят депутаты, которые не хотят ее приватизации. Или еще одна госфирма — Объединенная горнохимическая компания (ОГХК): НАБУ выявило там коррупционную схему, но она продолжает работать.

— У меня сейчас состоится встреча с нашими международными партнерами. Мы восстанавливаем работу конкурсных комитетов по созданию набсоветов и по новому менеджменту.

— Госпредприятий?

— Конечно. Как раз ОГХК и входит в перечень проектов, где мы должны добиться профессионального и качественного менеджмента и независимого набсовета. Так или иначе, это стопорилось. Например, возьмите ОПЗ [Одесский припортовый завод]: сколько раз получали сопротивление. Я считаю, что эффективной приватизации ОПЗ мешали и мешают по сегодняшний день.

— Близкий соратник президента Игорь Кононенко виноват в этом?

— Я не хочу никого обвинять <…> Изменение закона, изменение системы приватизации — это важно. Будут сокращены сроки, будет более прозрачно, и я хочу этого. В любом случае мы должны добиться экономического роста, продав неэффективно используемые государством активы, которые не носят стратегического значения. Путь непростой. Но я бы очень хотел, чтобы осенью — в сентябре, может, октябре — этот закон был принят. И мы по новым правилам смогли привлечь широкий круг инвесторов.

— Как добиться поддержки в парламенте?

— Диалогом.

— Но у правительственных законопроектов низкий процент поддержки Радой.

— Мы, правительство, очень мало подаем законов в парламент. В основном это уже достаточно серьезные системные проекты. Например, у нас сейчас имеется пакет по дерегуляции, очень важный для бизнес-климата: Четыре или пять законов. У нас есть хороший закон об изменениях в системе образования. Есть медицина, пенсионная реформа. Мы прошли уже этап первого чтения [по пенсионной реформе], вышли на второе чтение. И будем бороться дальше за объединение и поддержку залом [Рады].

— Как бороться? Вы же поддерживаете реформу здравоохранения, которую предлагает Ульяна Супрун?

— Конечно.

— Уже все — активисты, представители посольств, вы — громко заявляют о ее поддержке. А парламент игнорирует.

— Не так. После первого чтения этот закон набрал нужное количество голосов и был согласован. Потом комитет доработал — 800 поправок. Но важно, чтобы целостность закона не была ими нарушена.

— На это лоббисты и рассчитывают.

— Всегда идет борьба. Нужно бороться за реформы. Я не могу сказать, что есть волшебная палочка: я пришел, махнул ею — и проект приняли.

Сколько месяцев мы работали над тем, чтобы довести суть пенсионной реформы? Это тоже очень важное решение. Если мы говорим о макроэкономической стабилизации, то имеем в виду эту реформу. Сегодня в Пенсионном фонде дефицит $ 5 млрд, 141 млрд грн — деньги, которых нет. Это уже большая проблема для государства: сегодня это 140 млрд, а если систему не менять, завтра будет 175 млрд, а еще через год — 200 млрд. Это более 5% ВВП страны. Эти реформы нужны не МВФ, эти реформы нужны стране.

— Все с этим согласны, но все равно же блокируют. Лоббисты фармбизнеса блокируют медицинскую реформу.

— Думаю, на сегодняшний день мы приближаемся к тому, что она будет принята.

— Осенью?

— Да. Но тут есть еще один важный вопрос — эти 800 поправок. Поэтому мы сядем в зале парламента и будем работать с депутатами. Надо будет — я там сутки-двое проведу, чтобы принять правильное решение. В последний четверг, когда мы голосовали за пенсионную реформу, было то же самое.

— У вас такой график, что вы можете на два дня уйти в Раду?

— Это моя работа. Это очень важно — добиваться решений, вести диалог с депутатами, отвечать на их вопросы, понимать их замечания. А как может быть иначе?

— Если у них есть приватные интересы, то диалог подразумевает, что вы идете им навстречу?

— Такого диалога быть не может. Когда на фоне государственного решения появляется частный интерес, это беда.

— Но вам же с ними нужно вести диалог?

— Нет, по этой теме — никогда в жизни. Это как правильно сказать?

— Не знаю, скажите вы.

— Это когда вы хотите говорить об одной повестке дня, а вам навязывают другую. Это разные вещи, это невозможно. Если кто‑то хочет добиться меркантильной цели, как правило, он не будет об этом говорить.

— Естественно.

— Но для этого есть мы: для того, чтобы понять, где проблема. Если сложится такая ситуация, и я буду видеть, что это провал [в переговорах] и кто‑то мешает из‑за частных интересов, то скажу об этом. Мне кажется, никто уже не сомневается: я могу встать и сказать.

— Выходит, чтобы премьер эффективно работал, ему нужна политическая составляющая? Партия, которая будет представлять его интересы в Раде. Вы работаете в этом направлении?

— Я премьер коалиционного правительства. Оно создано двумя политическими силами: БПП и НФ. И я опираюсь на эти две фракции.

— Не особо успешно получается.

— Почему?

— Потому что очень туго идут реформы, туго проходят законопроекты.

— Смотрите: у каждого депутата свое видение, это безусловно. Как заручиться поддержкой? Вот так: я хожу на фракции, министры ходят на фракции, мы приходим на комитеты, мы отстаиваем позиции, мы достаточно публичны. Это политический процесс принятия решений.

— Правда, что у вас сейчас трудная коммуникация с президентом и гораздо лучшая — с экс-премьером Арсением Яценюком?

— Что вы имеете в виду, говоря “трудная коммуникация с президентом”?

— Даже на уровне обсуждения документов, законопроектов. Как часто вы встречаетесь с президентом?

— Когда есть необходимость, мы встречаемся всегда. У меня нет проблем в том, чтобы коммуницировать с ним, и для меня это рабочий процесс. У нас абсолютно рабочие отношения.

— А с Яценюком у вас хорошие отношения? Он вам советы дает?

— Я знаю Арсения Петровича десять лет. Он пригласил меня в правительство. И я хочу сказать, что все эти годы наши отношения всегда были очень хорошими, очень конструктивными. И они вообще никак не поменялись. Они — просто хорошие.

— В 2017–2019 годах Украина должна выплатить почти $ 13 млрд по кредитам. Каким образом мы заплатим этот долг? Приватизации нет, в Пенсионном фонде — дыра.

— Вы правы, вызовы у нас очень непростые, с одной стороны. С другой — возможностей у нас намного больше, чем долговых обязательств. Вы правильно сказали: 2018‑й и особенно 2019‑й — это выплаты. Что нам нужно сделать? Заниматься развитием национальной экономики. Системные структурные изменения, которые мы будем внедрять, позитивно отразятся на восприятии государства. Это означает, что мы сможем выходить на новые заимствования на более выгодных условиях.

— И снова будем одалживать?

— Конечно же. И какие‑то обязательства погашать, что‑то зарабатывать и погашать. Государство должно зарабатывать деньги. Это экономический рост, который нам нужно обеспечить. Мы говорим о ситуации, когда наш внешний долг — это 80% ВВП. Развитые устойчивые экономики могут позволить себе и покруче напряжения.

— Но мы неразвитые и неустойчивые.

— У нас есть проблема с ростом, в том числе поэтому для нас это большая проблема. У нас 5% — дефицит Пенсионного фонда. Мы вынужденно тратим больше 5% на безопасность и оборону. А на обслуживание долгов — порядка 4% ВВП. Если мы сейчас это сложим, то увидим, что ситуация очень непростая.

— Отсюда и вопрос: как погашать долг?

— Первое — структурные реформы, устойчивый экономический рост…

— И новые займы?

— Безусловно. Улучшение рейтинга государства улучшает наши позиции с точки зрения привлечения внешних ресурсов, и мы идем по этому пути. Реформы — это первое. Это изменения в стране и добавление ей устойчивости.

— Да, но очень мало времени. Мы не можем провести все эти реформы.

— Времени абсолютно достаточно.

— Кто виноват в ситуации с лоукостером Ryanair? Это были завышенные требования Ryanair, аэропорта Борисполь или некомпетентность министра?

— Я очень хочу, чтобы в Украине был лоукост. Более того, в Украине есть лоукостеры — Wizz Air и другие.

— Почему произошла такая дискоммуникация и Ryanair ушел из Украины?

— Потому что в Украине, к сожалению, не было стратегического видения отрасли авиаперевозок в целом. Я собирал всех, кто к этому имеет отношение. Важно, чтобы мы четко понимали стратегию развития и куда мы идем.

— И куда мы сейчас пойдем?

— Я привлек инвестиционный офис, правительство, Мининфраструктуры плюс аэропорт Борисполь. И дал поручение Мининфраструктуры: разработать стратегию развития аэропортов. В Киеве должен быть международный хаб Борисполь, городской аэропорт и, например, Гостомель. Гостомель может стать лоукост-аэропортом, который увеличит наш общий потенциал в 2–3 раза, но этим нужно заниматься.

— Так с Ryanair продолжатся переговоры?

— Договоренностей с Ryanair необходимо достигать на взаимовыгодных для государства и частного перевозчика условиях, и выгоду от этого должен иметь пассажир. Это задача, которую я поставил перед Мининфраструктуры, перед офисом инвестиций и аэропортами как премьер-министр.

Я не знал о подписанном [министром] меморандуме [с авиакомпанией], я его в глаза не видел. Узнал о нем, когда скандал уже разгорелся. Изначально министерство предложило условия, которые ни с кем предварительно не обговаривались. И это привело к тому, что Ryanair сказал: мы не будем вести с вами переговоры — мол, вы написали, так вот и выполняйте. Это была слабая переговорная позиция с самого начала.

— И напоследок: в интервью программе Схемы в декабре 2016‑го вы сказали, что планируете приобрести квартиру в Киеве. Купили уже или до сих пор живете у тещи?