Человек слова

Андрей Курков, самый продаваемый за рубежом украинский писатель, констатирует острый дефицит информации об Украине в Европе и размышляет о том, можно ли в условиях украинско-российского конфликта называть русский “языком врага”

Ольга Духнич

Если зайти в небольшой книжный магазин, что недалеко от Сорбонны в самом центре Парижа, и попытаться найти книгу украинского писателя, то гарантированно это будет роман Андрея Куркова. Что неудивительно: Курков остается единственным отечественным писателем, чьи книги уже более десяти лет попадают в топ-10 европейских бестселлеров, издаются многотысячными тиражами и переведены на 36 языков.

Сценарист, прозаик и публицист Курков практически всю жизнь живет в Киеве и пишет в основном на русском языке, при этом отличается активной проукраинской позицией. Еще в 2004 году, поддержав оранжевую революцию, он, которого раньше много печатали в России, впал в немилость у тамошних издателей. А в 2014 году, когда вышла его книга публицистики Дневники Майдана, то и вовсе стал “предателем российской культуры”.

Впрочем, самого писателя этот факт не удручает. Его главный читатель живет либо в Украине, либо в Европе, где Курков, свободно говорящий на нескольких европейских языках, бывает довольно часто. Активная гражданская позиция, обширные знакомства с людьми культуры Старого континента и даже орден Почетного легиона, свидетельствующий об особых заслугах Куркова перед Францией, обеспечили ему статус публичного интеллектуала как в Европе, так и в Украине.

НВ встречается с писателем в популярном месте — киевской пирожковой Ярослава в самом центре Киева. Курков живет неподалеку и называет себя частым гостем заведения. “В прежние времена здесь хорошим выбором было взять 100 граммов водки и салат из селедки под шубой”,— улыбается писатель, но сам заказывает зеленый чай.

Всего за несколько часов до встречи он сошел с трапа самолета и выглядит утомленным. Впрочем, усталость не мешает ему тщательно и максимально полно отвечать на вопросы, размышляя над каждым.

На встречах с читателями за рубежом меня часто спрашивают, что правда и что ложь про русский язык в Украине. Спрашивают про межнациональные отношения и нацизм. Изредка бывают интересные вопросы об истории Украины. Потому что в широком доступе исторических книг об Украине не существует. Есть пару эссе об Украине эпохи 90‑х, но преемственность Украины и Киевской Руси понимают не все.

Казус с Анной Ярославной [которую президент РФ Владимир Путин во время публичного выступления во Франции причислил к россиянам] — наглядный пример. Киевская Русь, Россия для иностранного обывателя спутаны. Популярную историческую литературу об Украине вполне можно было бы издавать за бюджетный счет на разных языках и распространять через посольства, раздавать интеллектуалам и медийным людям, чтобы они понимали, о чем говорят, когда речь заходит об Украине.

А здесь, в Украине, рассказывая о жизни в других европейских странах, важно делать акцент на законопослушании. На том, что законы живут дольше, чем люди, об обоюдном доверии государства и человека. Законопослушание, уплата налогов и толерантность — это три кита, на которых стоит европейское благополучие.

Правда, толерантность бывает разная. Толерантность по‑английски, например, может выражаться в том, что тебя не замечают, и это нормально. Англия не замечает пару миллионов мигрантов, но они работают на Англию, и все вместе мирно живут рядом друг с другом.

Я продолжаю вести дневник, и сегодня мне интересны судьбы переселенцев и истории их немногочисленных успехов. Может, таких историй и много, а я знаю их мало. Мне интересно, что сейчас думают люди, оставшиеся на территориях, захваченных сепаратистами.

Меня интересует серая зона и ее границы, и я говорю не о территориях, а о сознании человека. Серая зона внутри человека, который ничего не хочет делать для самого себя и других, который не меняет свое отношение к стране, который изолируется и не хочет принимать решений. Такая серая зона, к сожалению, еще очень велика: по моим грубым подсчетам, в эту зону до событий последних лет входило почти 10 млн человек. Об этой серой зоне я пишу свой новый роман.

Универсальный язык мировой литературы — это человеческие истории. Чем интереснее истории, тем лучше. Важны и писательские принципы. У меня один из принципов — любить всех своих героев, включая отрицательных. Кроме того, я никогда не подсказываю, кто хороший, а кто плохой, плюс, что непривычно для европейца,— это черный юмор, ирония. Она в моих книгах присутствует везде, возможно, это тоже составляющая успеха моих книг за рубежом.

До оранжевой революции мои книги издавали и в России. А после нее книги просто исчезли из продажи на 18 месяцев. Потом их ввозили с территории Украины. Окончательную точку поставил роман Последняя любовь президента, он вышел в свет в 2014 году. По сюжету романа Владимир Путин обещает отобрать Крым и Севастополь у Украины. Есть и другие моменты, ставшие реальностью.

Видимо, мой роман посчитали экстремистской литературой. Тогда, на таможне, мои книги остановили и сказали, что они в списке того, что в Россию ввозить нельзя.

Это совпало с сериями статей против меня в российской прессе, где меня называли предателем русской культуры, потому читателей в России у меня практически не осталось. Знакомых среди российских писателей тоже мало, мы редко перебрасываемся неполитическими сообщениями. У меня сохранились дружеские отношения с Владимиром Сорокиным, который живет в Германии, Людмилой Улицкой, которая живет в Израиле, Татьяной Щербиной из Москвы.

Отказ от российских книг украинского читателя не обеднил. Российские писатели, такие как Виктор Ерофеев или Борис Акунин, бывают здесь. Многих русских писателей переводят на украинский язык, и мне кажется, это правильно. Не только потому, что есть части Украины, где русского языка многие не знают, но и потому, что таким жестом мы признаем этих писателей частью мировой классики, легитимируем их.

Важно разделять российскую книгу и книгу на русском языке. У русскоязычной украинской книги будущее здесь есть. Потому что есть писатели, пишущие на русском, и среди них есть этнические венгры, этнические румыны и так далее. Такая литература будет издаваться и будет читаться. По своему содержанию и стилистике русскоязычная украинская литература уже отличается от традиционной российской литературы.

Я чувствую себя участником только одной большой дискуссии — о статусе русского языка в Украине. Я в ней уже 25 лет принимаю участие и иногда думаю, что сильно устал, повторяя свои позиции, и даже уже не обращаю внимания на все эти споры. Я верю, что у большинства украинцев есть прививка от фобии русского языка.

Ненависть к языку — это особая искусственная ненависть, ее насаждают политики, иногда успешно. Все эти фразы про “язык врага” могут сильно волновать, но человек не способен слишком долго ненавидеть, и когда все это постоянно повторяется в социальных сетях, то люди сначала агрессируют, а потом перестают обращать внимание. Тем более любой образованный человек поймет, что когда‑то и немецкий язык был языком врага.

Наверное, нам нужен украинский русский язык и филологическая фиксация отличий русского языка в Украине от российского. Существование комнаты с тремя специалистами по русскому украинскому языку в институте языкознания, возможно, сняло бы напряжение этой языковой дискуссии. Есть такое явление — украинский русский язык. Значит, он имеет право на существование.

В современной украинской литературе мало попыток реального осмысления прошлого, характерного для литературы старой Европы. Я думаю, что недостаточно состарилось новое поколение украинских писателей, чтобы понять ценность рефлексии. Это удел человека, который перестал спешить и у которого есть время задуматься и не переживать о предпочтениях читателей и книжных тиражах.

Возможно, мы еще и потому не рефлексирующий народ, что сосредоточены на том, будто у кого‑то должно быть чувство вины перед нами. Такой комплекс часто мешает объективным рефлексиям. Всегда легче искать врага, искать виноватого, чем расставить исторические события — как что происходило и что к чему привело. Особенно нам это мешало во времена президентства Виктора Ющенко. Он сделал тему жертвенности украинского народа сверхактуальной и сверхбольной. Радует, что молодое поколение не хочет сосредотачиваться на негативе и драмах прошлого. С другой стороны, у молодого поколения не хватает не вызывающих сомнения исторических героев.

У нас все еще нет своего национального пантеона и нет героев, к которым не предъявлялись бы претензии. Даже коллективный Степан Бандера и коллективный Роман Шухевич не осмыслены подобным образом.

До оранжевой революции мои книги издавали и в России. А после нее книги просто исчезли из продажи на 18 месяцев. Потом их ввозили с территории Украины. Окончательную точку поставил роман Последняя любовь президента, он вышел в свет в 2014 году. По сюжету романа Владимир Путин обещает отобрать Крым и Севастополь у Украины. Есть и другие моменты, ставшие реальностью.

Видимо, мой роман посчитали экстремистской литературой. Тогда, на таможне, мои книги остановили и сказали, что они в списке того, что в Россию ввозить нельзя.

Это совпало с сериями статей против меня в российской прессе, где меня называли предателем русской культуры, потому читателей в России у меня практически не осталось. Знакомых среди российских писателей тоже мало, мы редко перебрасываемся неполитическими сообщениями. У меня сохранились дружеские отношения с Владимиром Сорокиным, который живет в Германии, Людмилой Улицкой, которая живет в Израиле, Татьяной Щербиной из Москвы.

Отказ от российских книг украинского читателя не обеднил. Российские писатели, такие как Виктор Ерофеев или Борис Акунин, бывают здесь. Многих русских писателей переводят на украинский язык, и мне кажется, это правильно. Не только потому, что есть части Украины, где русского языка многие не знают, но и потому, что таким жестом мы признаем этих писателей частью мировой классики, легитимируем их.

Важно разделять российскую книгу и книгу на русском языке. У русскоязычной украинской книги будущее здесь есть. Потому что есть писатели, пишущие на русском, и среди них есть этнические венгры, этнические румыны и так далее. Такая литература будет издаваться и будет читаться. По своему содержанию и стилистике русскоязычная украинская литература уже отличается от традиционной российской литературы.

Я чувствую себя участником только одной большой дискуссии — о статусе русского языка в Украине. Я в ней уже 25 лет принимаю участие и иногда думаю, что сильно устал, повторяя свои позиции, и даже уже не обращаю внимания на все эти споры. Я верю, что у большинства украинцев есть прививка от фобии русского языка.

Ненависть к языку — это особая искусственная ненависть, ее насаждают политики, иногда успешно. Все эти фразы про “язык врага” могут сильно волновать, но человек не способен слишком долго ненавидеть, и когда все это постоянно повторяется в социальных сетях, то люди сначала агрессируют, а потом перестают обращать внимание. Тем более любой образованный человек поймет, что когда‑то и немецкий язык был языком врага.

Наверное, нам нужен украинский русский язык и филологическая фиксация отличий русского языка в Украине от российского. Существование комнаты с тремя специалистами по русскому украинскому языку в институте языкознания, возможно, сняло бы напряжение этой языковой дискуссии. Есть такое явление — украинский русский язык. Значит, он имеет право на существование.

В современной украинской литературе мало попыток реального осмысления прошлого, характерного для литературы старой Европы. Я думаю, что недостаточно состарилось новое поколение украинских писателей, чтобы понять ценность рефлексии. Это удел человека, который перестал спешить и у которого есть время задуматься и не переживать о предпочтениях читателей и книжных тиражах.

Возможно, мы еще и потому не рефлексирующий народ, что сосредоточены на том, будто у кого‑то должно быть чувство вины перед нами. Такой комплекс часто мешает объективным рефлексиям. Всегда легче искать врага, искать виноватого, чем расставить исторические события — как что происходило и что к чему привело. Особенно нам это мешало во времена президентства Виктора Ющенко. Он сделал тему жертвенности украинского народа сверхактуальной и сверхбольной. Радует, что молодое поколение не хочет сосредотачиваться на негативе и драмах прошлого. С другой стороны, у молодого поколения не хватает не вызывающих сомнения исторических героев.

У нас все еще нет своего национального пантеона и нет героев, к которым не предъявлялись бы претензии. Даже коллективный Степан Бандера и коллективный Роман Шухевич не осмыслены подобным образом.