Русские сказки

Татьяна Таирова-Яковлева, наиболее авторитетный российский специалист по истории Украины, среди главных бед России называет то, что всего 150 лет назад там отменили крепостное право, а затем объясняет ее ключевые мифы

Екатерина Иванова

В 13 лет она прочитала книгу Николая Костомарова Богдан Хмельницкий. С тех пор история Украины, особенно период Гетманщины, стала для нее, коренной жительницы Петербурга с дворянскими корнями, сначала страстным увлечением, а затем “любовью всей жизни”. В результате сегодня Татьяна Таирова-Яковлева — лучший специалист по истории Украины в России: имея докторскую степень в области истории, возглавляет Центр по изучению истории Украины Санкт-Петербургского государственного университета.

“Меня всегда интересовала авантюрная, приключенческая сторона истории казачества времен Богдана Хмельницкого, а потом это переросло в увлечение политической историей, попытку понять механизмы, которые двигали этими людьми, — что там на самом деле происходило, что это были за люди”,— объясняет она.

Результат этих попыток — девять монографий и более 150 статей по истории Украины раннего Нового времени на русском и украинском языках. В Украине Таирова-Яковлева известна прежде всего как автор книг об украинском гетманстве, развенчавшая миф о предательстве Ивана Мазепы, и как исследователь, которому удалось найти Батуринский архив, считавшийся безвозвратно утраченным.

На последнем Книжном арсенале в Киеве Таирова-Яковлева представила сразу две своих книги, вышедших в киевском издательстве КЛИО. Первая — перевод на украинский язык Повседневной жизни элиты украинского гетманства, а вторая — это новая работа Инкорпорация: Россия и Украина после Переяславской рады. Она была написана в последние три года, во время открытого противостояния России и Украины.

Приехав в Украину всего на два дня, ранним утром перед отлетом Таирова-Яковлева встречается с НВ в издательстве. Одетая в белую рубашку и синие джинсы, она, задумчиво глядя в окно, отвечает на вопросы, тщательно взвешивая каждое слово.

— История, пожалуй, наиболее уязвима перед сменами политического уклада. Математика остается математикой, химия — химией, а история переписывается. В условиях, когда наука становится элементом пропаганды, как можно оставаться объект­ивным?

— В любые времена во всех странах политики пытались использовать историю в целях пропаганды. И Наполеон переписывал историю.

Всегда нелегко заниматься историей, оставаясь отстраненным от политики. Последние десять лет попытки политизировать историю Украины в России ощущаются особенно сильно.

Противостоять этому можно, только, наверное, оставаясь на принципах академической науки: [во главе угла] источник, источник и еще раз источник.

Только на основе глубокого изучения огромного количества документов, в том числе архивных, может возникать то, что приближено к истине. Потому что абсолютной истины не существует. Тем не менее именно академическая позиция позволяет быть наиболее достоверной.

— Сколько должно пройти времени для переосмысления исторического события, чтобы оно имело право попасть в учебники?

— Это спорный вопрос. Некоторые включают в учебники то, что произошло 5–10 лет назад. Я считаю, должно пройти минимум 30–40 лет, чтобы сменилось хотя бы одно поколение. Тогда возможно более или менее объективное освещение.

Самое главное — архивы. Пока архивов нет, мы о событии серьезно рассуждать не можем. Это политология, это не история.

По российским законам мы можем посмотреть документы через 50 лет после события. Хотя, думаю, что и через 50 лет не откроют. Думаю, когда уйдет поколение, выросшее в СССР. По крайней мере, уйдет от власти. Те, для кого те события имеют какой‑то позитивный ореол. Пока они у власти, попытки не пускать в эти архивы будут продолжаться.

У нас ведь, наоборот, закрыли многие архивы. Документы по ХХ веку стали снова недоступными. То, что касается XVII века, более или менее доступно. Хотя даже документы XVIII века, петровской эпохи, хранящиеся в архиве внешней политики, получить весьма сложно. Нужно иметь профильное образование и получать согласование.

— Какие самые распространенные мифы об Украине существуют в России? Каковы механизмы их формирования?

— Ну, наверное, те, что Украина появилась чуть ли не в конце XIX века, что у нее никогда не было государственности, что казачество — это нечто необузданное, необразованное, неорганизованное.

Эти мифы складывались еще со времен Российской империи и потом плавно и удобно перекочевали в Советский Союз. И многие из них — о едином братском народе, воссоединении России и Украины — используются определенными кругами до сих пор.

Славянские народы все между собой достаточно близки и похожи, последние 300 лет мы жили совсем близко, но есть серьезные отличия, которые нужно понимать. В России не любят об этом говорить, но крепостное право у нас существовало вплоть до конца XIX века, оно наложило значимый отпечаток на менталитет большой части населения. Прошло всего 150 лет с момента отмены крепостного права. Это очень мало на самом деле. А что касается Украины, то большая ее часть почти не знала крепостного права. И это создало менталитет более свободный. Это было заметно и в XVII веке, ну и заметно, я думаю, сейчас.

А вообще, у нас очень много общего негативного из советского прошлого, особенно в политике, сейчас это наиболее ощутимо.

— Когда и как всплыл термин Малороссия в контексте украинско-российского конфликта?

— Этот термин используется от незнания истории его происхождения. Термин малая Россия не имел никакого отношения к территориям. Это был церковный термин, обозначавший Киевскую митрополию. Затем ее включил в свой титул царь, подразумевая все земли Великого княжества Литовского, а затем, когда часть Украины присоединилась к Речи Посполитой и за московским государством осталась только Левобережная Украина, за ней укрепилось название Малая Россия, или Малороссия. В этом смысле термин стал использоваться активно с конца XVIII и в XIX веке. В противовес все чаще звучал термин Украина, подчеркивающий именно то, что он и означает,— Правый и Левый берега. Ну а впоследствии, в XIX веке в центральной России потерялся основной смысл названия, на самом деле греческий смысл, то есть Великая Россия — это со всеми окраинами, а Малая Россия — это центральная Россия.

— 9 мая этого года Госдума обнародовала новые цифры жертв во Второй мировой войне — почти 42 млн человек. Насколько новые данные достоверны, на ваш взгляд?

— Насколько я понимаю, точных цифр просто не существует. Например, в Ленинграде во время блокады хотя и велся учет умерших, все равно это было не абсолютное число — плюс-минус 10–100 тыс. Это только на примере одного города. Я знаю, что райо­ны под Петербургом устланы трупами погибших солдат, которые до сих пор не преданы могиле. Я думаю, на самом деле пока нет такой политической воли, чтобы провести точный подсчет. Потому что тогда же возникает вопрос об ответственности властей, которые так организовали военные действия, которые привели к таким колоссальным потерям. Ну, а это вопрос очень неудобный, на который не хотят отвечать.

— Как вы относитесь к процессу декоммунизации?

— Я очень отрицательно отношусь к коммунистическому прошлому, я очень не любила Советский Союз, но, с другой стороны, любая декоммунизация сложна, потому что проходит по судьбам конкретных живых людей. Все, кто жил в Советском Союзе, понимают, что определенные правила были для всех: никто не мог не вступить в пионеры, не пойти в комсомол и так далее. Если речь идет о переименовании улиц и снесении памятников — я за то, чтобы им возвращали старые названия.

— Легко ли заниматься сейчас в России изучением истории Украины? У вас там скорые на руку записывать в “национал-предатели”.

— Меня уже давно записали в национал-предатели, еще в начале 90‑х. Тогда это было болезненно.

— За что?

— Ученый совет Ленинградского тогда еще университета назвал мою кандидатскую диссертацию [о периоде Гетманщины] “украинским буржуазным национализмом” и отказался принимать ее к защите. Я ушла [из университета], защищалась в Киеве. Правда, докторскую — уже в Петербурге. Так что сейчас уже нестрашно.