История болезни

Святослав Шевчук, глава Украинской грекокатолической церкви, рассуждает о болезнях украинского общества, называет их причины и сравнивает с недугами Европы

Екатерина Иванова

Руки, скрещенные в замок на груди, в психологии означают попытку спрятаться от неблагоприятной ситуации. Однако для священника этот жест неприемлем, говорит Святослав Шевчук, глава Украинской грекокатолической церкви (УГКЦ), в ответ на просьбу фотографа НВ сложить на груди руки.

45‑летний Шевчук, который слывет интеллектуалом и полиглотом, почти пять лет возглавляет третью по популярности украинскую церковь — ее прихожанами называют себя 5 млн соотечественников. Он и правда получил отличное образование философа-богослова в Буэнос-Айресе, а затем в Риме, где учился в знаменитом Папском университете Святого Фомы Аквинского. Самый молодой украинский предстоятель говорит на многих языках: кроме родного украинского владеет испанским, английским, польским, старославянским, русским, греческим и итальянским. При этом ведет подчеркнуто аскетичный образ жизни: в окружении Шевчука утверждают, что все его пожитки уместятся в один чемодан.

Главой церкви он стал с подачи своего предшественника на этом посту Любомира Гузара, которого часто называют украинским моральным авторитетом и одним из наиболее достойных отечественных интеллектуалов. Из-за проблем со здоровьем Гузар начал искать преемника, и его выбор пал на молодого священника с хорошим резюме и безупречной репутацией.

Шевчук встретился с НВ в своем рабочем кабинете на территории Патриаршего Собора Воскресения Христового. Беседа длилась около часа, и в течение этого времени Шевчук демонстрировал доброжелательность, способность высококлассного проповедника точно подбирать слова и внимательно слушать собеседника.

Мы — общество, которое выходит из постсоветского периода и переживает быстрый процесс эмансипации. Мы освобождаемся от всего того, что можно назвать реликтом коммунистической системы. Со всеми ее болезнями. Когда инициатива, свобода и индивидуальность каждого были нивелированы. Когда человек был винтиком большой машины. Представьте себе трагедию винтика, когда машина развалилась.

Но зато теперь мы проходим процесс осознания собственных достоинства и свободы. Очевидно, что свобода всегда связана с ответственностью, и иногда у нас ответственность хромает. Сейчас украинское общество напоминает мне подростка, который открывает в себе новые силы и способности своего организма, но толком не знает, что с ними делать. Этот процесс очень позитивный, но таит в себе и много опасностей.

Европа тоже порой напоминает подростка, который испытывает собственные границы. Она начинает терять христианские корни, то есть забывает, на каком фундаменте стоит. И это очень опасно, она рискует потерять все достижения, полученные после Второй мировой войны, такие ключевые понятия, как демократия, мир и справедливые экономические отношения.

Если достоинство человека больше не приоритет и не основа государственного устройства — это угроза демократии. Если европейское общество начинает закрываться, очевидно, что его границы всегда кто‑нибудь будет стараться нарушить [и это угроза миру].

Досадно, что для того, чтобы оправдать те или иные террористические преступления, используется имя религии или веры в Бога. Святость человеческой жизни должна быть фундаментом любого сообщества, тем более когда мы говорим о свободе и демократии. Но есть другая составляющая: нельзя насильно устранять религиозные проявления из общественного дискурса. Это может вызвать очень глубокий дискомфорт.

Целиком секуляризированное общество всегда будет сталкиваться с опасностью, когда тем или иным способом замалчиваемые религиозные чувства дадут о себе знать. Уважение к религиозным чувствам человека должно быть составляющей уважения его достоинства.

Я не согласен с тем, что мир становится менее религиозным. Я думаю, что меняется способ проявления религиозности современного человека, возникают другие виды ее проявления. Вспомните СССР. Я думаю, не было в мире более секуляризованной модели общества. Но культ Ленина и сегодня имеет признаки религиозного. Это современное идолопоклонничество, которое приобретает признаки классического религиозного проявления. Меняются эпохи, культуры, но не меняется природа человека, а человек по природе своей существо религиозное. С другой стороны, мы наблюдаем сегодня, что кризис претерпевает институт церкви.

Но это тоже не является чем‑то плохим. Просто приходит время, когда церковь начинает осовремениваться и искать себя в новых обстоятельствах.

В СССР пытались создать нового человека, хомо советикус, говорили, что религия отомрет и для нее не будет места в новом обществе. Этого не произошло. Даже такая тоталитарная система, как СССР, не могла уничтожить религиозную жизнь. Nil novi sub solemn — нет ничего нового под солнцем.

В богатом обществе человек впадает в иллюзию самодостаточности. У него благополучная жизнь, он ни в ком не нуждается — ни в Боге, ни в царе. Человек начинает считать сам себя маленьким божком, который все может. Вопрос в том, что все богатые общества, которые переживали такого рода иллюзии и не сумели своевременно избавиться от них, испытали крах и упадок. Человек — не всемогущ. В бедных странах, которые только на пути построения справедливого общества, это понимают лучше.

Понятие доверия к церкви — очень шаткое и относительное. Потому что вопрос в том, на чем такое доверие строится. Это раз. Во-вторых, что понимает тот или иной человек под словом церковь.

Интересный факт: на последних выборах все кандидаты-священники проиграли. Это признак мудрости нашего народа. Слава Богу. Священнослужитель, идущий во власть, я бы сказал, расходится со своими миссией и идентичностью. Не голосуйте никогда за священников.

Никто из наших священников не шел в капелланы, преследуя какие‑либо иные интересы, кроме пастырских. Поверьте, церковь никогда не гонится за рейтингом. Церковь не подыгрывает общественному мнению. И никогда общественно мнение не модифицирует те или иные религиозные постулаты. Наша церковь — со своим народом, в частности там, где ему сложнее всего.

Часто именно наши приходы становятся центрами волонтерского движения. Потому что социальное служение — один из видов богослужения. Хотя мы осознаем, что многие волонтеры присоединяются к этому виду деятельности не из религиозных, а из общечеловеческих убеждений.

Наши священники [на передовой] — они вне структуры. У них статус волонтеров. И с этим связана масса разных трудностей. В СССР в армии были только политруки. Сегодня в армии на священника смотрят как на маленького замполита.

То же самое касается и социальных служений. У нас недавно был случай в одном из подразделений Каритас — это благотворительная организация, которая кормит тысячи бездомных и занимается помощью переселенцам. Здание, в котором это все происходит, находится в государственной собственности, и каждый год мы переживаем все [бюрократические] трудности, связанные с возобновлением аренды.

А недавно нам повысили аренду [ее стоимость] в десять раз.

Мне бы хотелось, чтобы в этих и других вопросах государство и церковь были партнерами или чтобы государство хотя бы не мешало.