София спасенная

В середине ХХ века София Киевская, древнейший храм Украины, едва не погибла от действия коммунистических властей, советских спецслужб и времени. Но каждый раз собор удавалось спасти

Олег Шама

В октябре 1934 года в Киеве открылся самый масштабный за всю его историю архитектурный конкурс: лучшие зодчие Страны Советов представили 26 проектов нового правительственного квартала. Слабых среди них практически не было.

Конкурс объявили после того, как в июле 1934‑го город стал официальной столицей Украинской ССР (вместо Харькова), и ему были необходимы новые административные здания. Однако исторический центр, формировавшийся еще с древнерусских времен, не позволял разместить органы власти республики с таким же размахом, как в Харькове. Там для этого создали самую большую в Европе площадь в окружении современных высоток.

Киев в этом смысле мог предложить лишь открытые пространства у Софийского и Михайловского соборов, построенных в ХI и XII веках. Так древние храмы оказались под угрозой уничтожения.

Одним из главных застрельщиков глобальных архитектурных преобразований в Киеве неожиданно стал кинорежиссер Александр Довженко.

Еще в апреле 1930‑го состоялось совещание партийных и проф­союзных деятелей Киева, на котором выступил и Довженко. Среди прочего обсуждали создание нового парка культуры на месте Михайловского.

“При решении проблемы строительства парка Михайловский монастырь попросится уйти, он отжил свой век,— говорил режиссер.— Абсолютно недопустимо даже думать, что эти стены кому‑то нужны. Я считаю, когда мы снесем Михайловский монастырь, то строительство парка даст нужный эффект”.

Довженко настаивал, чтобы новое пространство для отдыха протянулось вообще от Львовской площади до Мариинского дворца. Поэтому все лишние здания, как он высказался, нужно было снять.

В перерывах между съемками режиссер составил план реконструкции нескольких площадей и улиц Киева и начал осаждать обком партии. “Это как‑то дошло до столицы. Когда правительство переехало в Киев, я, живший в это время уже в Москве, был введен в правительственную комиссию по реконструкции города”,— вспоминал он.

Еще не закончился градостроительный конкурс, но уже стало очевидно: судьба Михайловского предрешена. Комиссия во главе с историком архитектуры Ипполитом Моргилевским начала обмеры храма, готовя его к сносу. А поскольку состязание советских зодчих проходило в закрытом режиме, по Киеву поползли самые тревожные слухи: некоторым проектам мешал даже Софийский храм.

Новости о планах киевлян дошли до Москвы. Историк Ирина Преловская опубликовала документы о тех событиях. В апреле 1934 года Станислав Косиор, лидер украинских коммунистов, получил письмо с грифом Лично. Секретно. Писал Феликс Кон, заведующий музейным отделом наркомата образования РСФСР (России): “Дорогой Станислав. Проект постройки здания ЦК в Киеве захватывает место, на котором стоит собор бывшего Михайловского монастыря. Разрушение этого памятника вызывает нежелательные толки как у нас, так и за границей. Если уж никак нельзя изменить план, необходимо снять хотя бы мозаику и фрески и произвести научную фиксацию здания. У нас, в Москве, волнуется по поводу этого весь артистический мир”.

Киевская комиссия все же подготовила акт о том, что Михайловский собор не представляет исторической ценности. Его подписали многие эксперты, в том числе и Моргилевский, из‑за этого проживший остаток своих дней на грани самоубийства. Не согласились с коллегами киевский археолог Николай Макаренко и ленинградский искусствовед Дмитрий Айналов. Оба в итоге оказались в ГУЛАГе, а Макаренко в 1938-м расстреляли.

А победителем конкурса на проект правительственного квартала стала работа Иосифа Лангбарда: два железобетонных здания должны были встать на месте Трехсвятительской церкви и Михайловского собора, а между ними должен был потянуться к небу 70‑метровый монумент пролетарского вождя Владимира Ленина. От него по месту, где сейчас ходит фуникулер, к Днепру спускалась пешеходная лестница.

Однако Довженко, которому к тому времени стал благоволить сам Иосиф Сталин, и этого казалось недостаточно. “Меня не удовлетворяет памятник Ленину в 70 м, потому что Софийская колокольня (76 м) будет подчеркивать, что памятник маленький,— ораторствовал режиссер на киевском съезде архитекторов в мае 1937 года.— Но не слишком ли много чести для церкви соревноваться с Лениным? Я думаю, очень много чести”.

Он предложил построить несколько домов на площади Героев Перекопа (сейчас — Софийская), которые были бы выше колокольни метров на 30 каждый, и затмили бы творение Йосифа Шеделя и Павла Спарро, зодчих XVIII–XIX веков. “Тогда это место будет гордым и прекрасным”,— говорил режиссер.

Однако пламенные речи Дов­женко прогремели впустую. Из проекта Лангбарда к 1939 году построили лишь одно крыло — нынешнее здание Министерства иностранных дел. А Михайловский, как оказалось, сносили зря: основные правительственные новострои — Верховной рады по проекту Владимира Заболотного и Совнаркома по чертежам Ивана Фомина — возвели на Печерске. Так было дешевле.

Снос и вывоз останков строений Михайловского монастыря обошелся казне в 5,5 млн руб. А ориентировочные расходы на “утилизацию” Софийского собора с подворьем составляли все 10 млн руб.

С переездом в Киев высшее руководство республики почти сразу же посетило Софийский заповедник.

Возглавивший его в начале 1934 года Иван Скуленко — первый директор заповедника — подготовился к визиту как положено. Он убедил местную православную общину не появляться более на подворье, распорядился передать в Госбанк серебряные врата монастыря работы XVIII века весом в 114 кг и снять позолоту с икон и алтаря. Золота получили мизер, но жест лояльности Скуленко власть оценила.

Панас Любченко, глава Сов­наркома (правительства), прямо во время осмотра собора распорядился выделить 250 тыс. руб. на укрепление и реставрацию фресок и мозаик, которые уже на глазах отслаивались от стен.

Тогда же в Киев приехал российский реставратор Павел Юкин. Он отсидел три года в лагере и не имел права жить в Москве и Ленинграде. Это был оригинальный мастер. Он родился в селе Мстера Владимирской губернии, известном иконописцами. В совершенстве усвоил опыт земляков, но образования так и не получил — плохо ориентировался в истории искусства и до конца жизни безграмотно писал. Химию и минералогию Юкин изучал по наитию, что, однако, не помешало ему создать собственные рецепты красок и реактивов для очистки древних изображений.

Реставратор проработал в Киеве шесть лет почти без ассистентов. За это время ему удалось открыть 600 кв. м фресок Софийского собора — оригиналы XI века находились под несколькими слоями поздних масляных росписей. “Все реактивы и способ их использования держались в чрезвычайно строгом секрете… Своего секрета открытия фресок Юкин так никому и не сказал”,— писал по этому поводу Скуленко.

В июне 1937‑го на директора Софии поступил донос от экскурсовода, которую он уволил из‑за недостаточной подготовки. Показания против Скуленко были смехотворны: мол, арестованный Назар Багрий, руководитель музейного городка, созданного в Киево-Печерской лавре, отзывался о нем, как о хорошем специалисте. Также директор покупал старые книги у попов и обеспечил работой сторожа Емца, служившего при храме еще с царских времен. Ученый провел больше года в застенках НКВД. Но когда главу этого ведомства Николая Ежова сменил Лаврентий Берия, дела некоторых заключенных пересмотрели. Среди счастливцев оказался и Скуленко: его освободили, но на прежнее место он уже не вернулся.

В это время разгорелся скандал вокруг работы Юкина. “После удаления копоти и грязи мозаика покрывалась бледным налетом, и я решил ее протереть постным маслом,— писал в отчете реставратор.— На беду, не было настоящего, и я купил искусственного парфюмированного. Протер я одну Оранту и насухо вытер. Матовость не исчезла, но просохнуть оно не просохло”.

На Юкина посыпались жалобы, и в Киев двинулась комиссия московских экспертов. Химики не стали разбираться, почему не высыхает масло, и прописали снять его рафинированным спиртом — мозаикам это не повредило.

Между тем заповедник без малого четыре года жил без директора. Многих специалистов уничтожили физически, а оставшиеся не решались занять эту должность. Только в начале 1941‑го музей возглавил Олекса Повстенко. Он и спас Софию от сотрудников силовых структур, покидавших Киев перед немецким наступлением.

В начале сентября того года, оставляя город, отряды НКВД заминировали большинство домов на Крещатике, Успенский собор в Лавре, 16‑этажный дом Гинсбурга и другие здания. Все эти объекты агенты спецслужбы подорвали в первые дни оккупации Киева.

Повстенко вспоминал, как в одну из сентябрьских ночей на Софийское подворье въехал грузовик. Из него выскочили советские военные и попросили показать подвалы. Директор ответил, что их вообще нет. Соврал, так как под собором были усыпальницы митрополитов XVIII века. Но эта ложь сберегла собор от размещения в нем взрывчатки.

Повстенко пережил оккупацию, а в 1943‑м уехал из Киева в Германию, откуда эмигрировал в США. В Вашингтоне ему довелось участвовать в реконструкции Капитолия — здания конгресса.

Самая масштабная реставрация мозаик и фресок Софии пришлась на 1950‑е. Ее возглавил Лука Калениченко. Он еще в 1938‑м создал первую реставрационную мастерскую, а в первые послевоенные годы во Владимирском соборе опробовал ранее неизвестную технологию укрепления старой штукатурки.

В 1949 году группа Калениченко, в которую входили химик Ольга Плющ и художник Евгений Мамалот, запатентовала в Москве метод инъекции раствора полихлорвиниловой смолы под отслоившиеся участки росписей. Специальным шприцом вещество вводилось под аварийную штукатурку. Затем с помощью домкратов и деревянных планшетов фрагменты фресок прижимали к стене на несколько дней.

В 1952‑м киевские реставраторы повторно отправились в Москву и, по сути, выиграли конкурс на работы по укреплению настенной живописи Софии. До них в соборе работали преимущественно откомандированные из Москвы сезонные мастера. “Не то чтобы они были плохими специалистами. Просто работали наездами и часто менялись. Они очищали, как правило, центральные изображения, необходимые для исследований, — рассказывает Анатолий Остапчук, нынешний руководитель реставрационной мастерской Софийского заповедника.— Команда Калениченко исследовала каждый сантиметр стен собора. Они определяли границы древних фресок и по их периметру проводили желобок, который заполняли смолой. Это предотвращало сползание штукатурки. Под отслоившиеся участки, уже шатавшиеся от прикосновения, шприцами вводили синтетические смолы”.

Вскоре мастерам уже не хватало своих рук, и они набрали группу студентов из училища прикладного искусства, которое тогда находилось на территории Лавры. Работа была опасной, так как приходилось постоянно дышать испарениями различных химикатов. Но энтузиазм взял свое — за первые четыре года группа Калениченко почистила 3 тыс. кв. м фресок и открыла 418 “квадратов” неизвестных изображений XI века.

Власть благоволила реставраторам. Калениченко ездил на служебном шестиместном ЗиМе с персональным водителем и часто возил на нем учеников на загородные пикники. После завершения работ в 1964‑м все его подопечные получили первую или высшую художественную категорию с ежемесячным окладом 280–300 руб. — по тем временам весьма ощутимой зарплатой.

Всякий новый способ реставрации несет определенные риски — неизвестно, как со временем поведут себя использованные вещества. Но спустя полстолетия, говорит Остапчук, методы Калениченко себя оправдали: многими из них эксперты пользуются до сих пор.