Страшная правда

Три года назад парламент открыл секретные архивы советских спецслужб. Из оказавшихся в свободном доступе документов тысячи обратившихся в эти хранилища украинцев узнали о судьбах своих расстрелянных или репрессированных родственников

Галина Корба

Давняя тема сталинских репрессий для 33‑летнего киевского предпринимателя Игоря Гошовского — это личное дело, актуальное до сих пор. После Второй мировой войны за связи с УПА от советского террора пострадали почти все его родственники, включая его бабушку Олимпиаду Белоус. В 1940‑х она была санитаркой и помогала лечить раненых повстанцев в одном из сел Ровенской области.

Когда в прошлом году Гошовский узнал, что в Украине открыли архивы советских спецслужб, он решил разыскать дело своей прямой родственницы. Нашел — и был поражен. “Это огромное количество страниц протоколов суда, допросов свидетелей, опись конфискованного имущества вплоть до трюмо, — рассказывает киевлянин. — Я нашел имена следователей и имена стукачей, которые ее сдали”. Он с удивлением выяснил: те, кто сыграл негативную роль в деле его “бабусі”, — это украинцы, ее односельчане. Именно они в 1945 году донесли на 17‑летнюю девушку-санитарку. “Я знаю их потомков”, — добавляет Гошовский.

Тогда, более 70 лет назад, доносы сломали жизнь Белоус: советский суд приговорил ее к десяти годам лагерей, которые она провела в жесточайших условиях — сначала в Сибири на лесоповале, а затем в Монголии на строительстве железной дороги.

Гошовский, придя за правдой в закрытые прежде архивы бывшего КГБ [теперь — СБУ], словно заглянул в бездну. Сделать то же самое нынче могут все украинцы: после принятия в апреле 2014‑го соответствующего закона доступ к засекреченным прежде документам спецслужб СССР за 1917—1990 годы, хранящимся в Киеве, открыт. И архивы не пустуют: если в 2014 году туда обратились за материалами, касающимися их родных, 1,3 тыс. человек, то в 2016‑м — уже 3,1 тыс. Динамика этого года показывает — по его итогам подобных искателей скрытой прежде правды окажется еще больше: лишь за первый квартал в СБУ обратилась почти тысяча украинцев.

По данным самих работников архива, большинство запросов поступает от тех, кто ищет информацию о репрессированных родственниках. Еще треть — от украинских и иностранных историков, для которых рассекреченные документы представляют огромный интерес. “Открытие архивов меняет историографию, помогает разорвать связь украинских спецслужб с советскими карательно-репрессивными органами,— уверяет Владимир Вятрович, глава Института национальной памяти (ИНП). И главное — дает возможность каждому человеку открыть правду о своей семье. И понять на личном примере, почему важно отмежеваться от советского прошлого”.

Утром в будний день читальный зал архива СБУ переполнен — в тесной комнатке с трудом разместились с десяток человек, листающих пожелтевшие от времени документы. “Наши условия не рассчитаны на такой поток, — извиняющимся тоном говорит Андрей Когут, глава архива СБУ.

— Иногда приходится просить людей ждать по несколько дней, чтобы не перегружать зал”.

По его словам, получить доступ к интересующим документам несложно. Нужно лишь прислать письмо по электронной или обычной почте, указать свои данные и как можно более подробно описать, какие документы или какая личность интересует просителя. На поиск дела у экспертов в центральном и региональных архивах уходит от нескольких дней до месяца. После этого проситель получает найденные материалы в читальном зале, может лично сделать их копию или запросить ее цифровой вариант.

Любого человека можно простить. Но систему прощать нельзя

В СБУ, как уточняют специалисты, лежат архивно-уголовные дела на репрессированных. Ссыльных и депортированных родственников стоит искать в архивах МВД. Кроме того, большой массив документов хранится в запасниках Службы внешней разведки (СВР) — но они интересны прежде всего историкам.

Лучше всего работа со старыми документами налажена в СБУ: здесь все упорядочено и имеется больше ресурсов для их обработки и поиска по запросам. В МВД и СВР найти что‑либо — проблема.

Потенциальным искателям, как говорят эксперты, стоит учесть и то, что огромный массив документов из украинских архивов утерян: часть вывезли в Россию, многое специально уничтожили перед развалом СССР. Наиболее ценное из того, что пропало, — дело Романа Шухевича, главнокомандующего Украинской повстанческой армией (УПА), и материалы по украинским диссидентам 1970–80 годов.

Правда, Когут уточняет: по сравнению с аналогичными хранилищами в Латвии, Литве и Эстонии украинские сохранились намного лучше. Мол, перед развалом Союза у его руководства не было сомнений, что страны Балтии вскоре покинут “темницу народов”. А потому из Кремля последовал приказ — всю секретную документацию уничтожать или вывозить. В привязанности Киева к Москве тогда не сомневались. Как результат, хранилища тайной информации пострадали меньше. И теперь Украина обладает уникальным массивом материалов, ради которых сюда приезжают исследователи из Польши, Чехии, Израиля, Австралии, США и стран Балтии.

Чтобы обеспечить максимальный доступ ко всем этим документам независимо от политической конъюнктуры, закон о доступе к архивам советских спецслужб прямо указывает: в будущем все материалы — а это несколько миллионов дел — должны быть переданы в специально созданный публичный архив при ИНП, как это сделали в Польше, Чехии и странах Балтии.

Сейчас институт подбирает команду под это дело и ищет помещение площадью более 20 тыс. кв. м. Но это еще не все: далее, как говорит Вятрович, публичному архиву понадобится серьезное финансирование — точных сумм никто не называет, но это десятки миллионов гривен. Так что, даже по самым оптимистическим прогнозам, все заработает лет через пять. А до того всем интересующимся делами предков придется довольствоваться хранилищами силовых ведомств.

За последние три года эксперты, исследовавшие эти архивы, сделали немало открытий. В частности, весной 2017‑го СВР обнародовала семь томов дела агента КГБ Богдана Сташинского, убийцы лидера Объединения украинских националистов (ОУН) Степана Бандеры. А ранее появились в публичном доступе 80 томов документов по УПА. Последние, по словам Вятровича, четко доказывают: советские спецслужбы планомерно дискредитировали повстанцев, пытались выставить их антисемитами.

Кроме того, материалы спецслужб проливают свет на польско-украинский конфликт на Волыни времен Второй мировой войны, который польский сенат в прошлом году признал геноцидом УПА против поляков. “Найденные [в архивах СБУ] документы доказывают: противостояние было с обеих сторон, и преступления совершали обе стороны”, — говорит Вятрович.

В открытых теперь хранилищах оказались и доклады с польских погранзастав, которые зафиксировали вторжение Советского Союза на территорию нынешней Западной Украины в 1939 году. А еще — материалы по украинским диссидентам. “Меня поразил один из вещдоков по делу поэта Василя Стуса — его арестовали и осудили за тоненький самиздатовский сборник лирических поэзий Грицька Чубая, — рассказывает Когут. — Когда ты понимаешь, что за стихотворение о любви, которое сейчас знает каждый благодаря песням группы Плач Єремії, в советское время могли посадить, это выносит мозг”.

Он уверен, что архивы советских спецслужб — это, по сути, собрание доказательств системных нарушений прав человека в Союзе. Есть там материалы так называемых двоек и троек, которые без суда и следствия приговаривали задержанных граждан к самым тяжелым мерам наказания вплоть до расстрелов. Или примеры того, как человека задерживали по одному, зачастую пустяковому обвинению, а осуждали по другому, инкриминируя несчастному все что угодно вплоть до организации контрреволюционного сговора.

Ярким примером произвола советских спецслужб оказалось дело двоюродного деда писательницы Елены Захарченко. Та после открытия архивов решила разобраться в истории родственника, о котором никто из ее семьи ничего не слышал более 70 лет. Оказалось, что деда вместе с шестью другими людьми в 1947‑м осудили за убийство и приговорили к 25 годам лагерей. Когда в 1960‑х другие осужденные по этому делу потребовали реабилитации, выяснилось, что “убитого” ими вообще не существовало.

Увидев эти данные, Захарченко поняла: дело против ее родственника сфабриковали. Но она все равно не могла понять, в чем была связь между осужденными, ведь те даже не знали друг друга. “Оказалось, что все они воевали в советской армии, дошли до Берлина, у них были награды и медали”, — рассказывает писательница.

Больше всего ее поразило то, что ее двоюродный дед-фронтовик подписал все признания и протоколы, в том числе и абсурдный документ, в котором он доносил на брата своего отца, якобы вербовавшего его в УПА. Притом что дядей у него вообще не было. “В деле я нашла письмо, в котором двоюродный дед отказывается от этого своего признания и пишет, что все сказал под давлением, — с грустью резюмирует Захарченко. — Страшно подумать, что ему пришлось пережить”.

От эмоций к делу перешли специалисты Национального центра правозащиты (НЦП), которые получили доступ к делу Нила Хасевича, украинского художника-графика, подпольщика и члена ОУН, жестоко убитого сотрудниками советских спецслужб в 1952 году. Тогда его вместе с товарищами забросали гранатами в крыивке в Ровенской области, а затем на три дня выставили их тела на всеобщее обозрение.

Благодаря открывшимся материалам эксперты выяснили: руководитель операции по убийству художника, бывший сотрудник КГБ Борис Стекляр не только жив, но даже подал в суд, пытаясь вновь засекретить собственное личное дело.

Активисты НЦП обратились в Генпрокуратуру, и та в апреле 2017‑го взялась расследовать старую историю, подозревая Стекляра в предумышленном убийстве.

Для Украины подобное — первый прецедент. Но в странах почившего соцлагеря и ряде бывших советских республик такие процессы нередки. Например, в 2016‑м румынский суд приговорил бывшего главу трудового лагеря Иона Фичора к 20 годам заключения за жестокое обращение и убийство политических заключенных в 1950–60‑х. А шестью годами ранее судьи в Латвии дали шесть лет тюрьмы ветерану МВД СССР Василию Кононову — за убийства мирных жителей и участие в ликвидации антисоветского освободительного движения “лесных братьев” в ходе Второй мировой и после нее. Причем попытка Кононова обжаловать приговор в Европейском суде по правам человека не увенчалась успехом — там сочли меры, примененные против экс-агента спецслужб, обоснованными.

“Для нас важно поднять этот вопрос в обществе. Конечно, решение будет выносить суд. Возможно, он смягчит приговор, учитывая возраст [Стекляра]. Но мы услышим важные вещи о сущности советского режима”, — поясняет координатор НЦП Олег Полищук. Он считает: любого человека можно простить. Но систему прощать нельзя — ей необходимо дать оценку, в том числе и правовую.

Если прецедент окажется удачным, в перспективе документы из украинских архивов позволят провести куда более масштабные процессы, уверены в ИНП. В частности, благодаря материалам КГБ и НКВД можно доказать на международном уровне, что Голодомор — геноцид. Более того, архивные материалы дают шанс реализовать международный трибунал над коммунистическим режимом по образцу Нюрнбергского процесса над нацизмом. В России закрытость архивов и реабилитация всего советского уже привела к тому, что молодые люди 20‑30 лет преклоняются перед Иосифом Сталиным, считает Вятрович. Схожее, мол, может случиться и в Украине. Когда умрут те, кто столкнулся с репрессиями, и останется поколение, которое помнит Советский Союз не таким агрессивным. “Поэтому важно иметь постоянное напоминание, чем был советский режим на самом деле, — говорит Вятрович. — Чтобы все это никогда не повторилось”.