Варшавская мелодия

Классик европейского кинематографа Кшиштоф Занусси рассказывает о своем новом фильме, где столкнутся поляк и украинец, а затем рассуждает о взаимоотношениях их народов и политике в искусстве

Екатерина Богданович

Врач, использующий анестезию, чтобы подчинять пациентов, и подросток, который стал жертвой этих экспериментов, но сохранил способность к сопротивлению,— по такому сюжету, основанному на легенде о докторе Фаусте, снимет в Украине фильм всемирно известный польский режиссер и сценарист Кшиштоф Занусси.

Действие картины развернется в Австро-Венгрии накануне Первой мировой войны, главными героями станут поляк и украинец. Из 61,3 млн грн, необходимых на производство, 16,7 млн грн выделит украинский госбюджет: эфир победил на питчинге Госкино в категории авторских копродукционных фильмов. Соответствующий контракт отечественные чиновники и представители киностудии подписали 18 апреля.

Частично съемки пройдут в Украине, украинской будет и часть съемочной группы. Указанный в заявке на господдержку дрим-каст подразумевает участие мировых звезд Кристофера Вальца и Изабель Юппер. Даже если планы изменятся и состав пересмотрят, само по себе сотрудничество с Занусси — ценный опыт для отечественных кинематографистов. Хотя и не первый: в 2008 году в Киеве прошла часть работы над черной комедией Сердце на ладони с Богданом Ступкой в главной роли.

Фильмы польского мэтра собрали множество международных наград, включая Золотого льва Венецианского кинофестиваля. В 1970‑х вместе с коллегами Анджеем Вайдой и Кшиштофом Кесьлевским Занусси основал творческое течение Кино морального беспокойства: его манифестом стало выступление Занусси и Вайды в Гданьске в 1975 году. Режиссеры обвинили коммунистическую власть в подавлении свободы творчества и лживости госпропаганды, начав борьбу, которая продолжалась до введения военного положения в Польше в 1981 году.

Судя по тому, каким тоном Занусси даже сейчас произносит слово коммунисты, память об этой борьбе свежа по сей день. Высокий, подтянутый, энергичный в свои 77 лет — именно таким он появляется на интервью с НВ. “Вы делаете столько фото, а я после двух перелетов”,— волнуется он, однако его усталость никак не проявляется внешне.

Занусси приветлив и терпелив. “Вы обещали, что осталось только пять коротких вопросов, а задаете уже восьмой,— со смехом возмущается он.— Но ничего-ничего, все порядке”.

НВ встретился с режиссером 20 апреля, в день вручения национальной кинопремии Золотая дзига, за полчаса до начала церемонии. И разговор начался с отечественного кино.

— Созрел ли украинский кинематограф для собственной киноакадемии?

— Украина — немаленькая страна, и, имея свое кинопроизводство, свою идентичность, стилистику, вы должны их продвигать. А академия для этого как раз очень полезна, и я рад, что вы наконец ее создали. Это надо было сделать еще раньше.

— А у украинского кинематографа действительно есть собственный стиль?

— Конечно. Тени забытых предков очень отличались от всех других картин.

— С тех пор прошло много лет…

— Но все‑таки иногда достаточно одной картины, которая задает ориентир.

— А из современных фильмов что вы видели и что запомнили?

— Признаться, я очень мало видел, но первая ассоциация, конечно,— Роман Балаян. И Сергей Лозница, чьи картины я смотрю и который меня тоже очень радует. И хотя сейчас он живет в Германии, все‑таки приносит славу украинскому кино.

— Эфир вы будете снимать совместно с Украиной. Почему выбрали это сотрудничество?

— Просто сюжет этого требовал — вот так и сложилось. Мой сценарий не совсем исторический, но действие происходит в прошлом, и Украину выбрали потому, что ее часть принадлежала Российской империи, часть — Австрийской, а поляки были где‑то посередине. Для развития событий это важно. Кстати, по сюжету — и это должно вас радовать — главный герой, поляк,— отвратительная личность, а положительный герой — это молодой украинец (смеется). Но это не какой‑то политический жест с моей стороны, просто история так рассказана.

— Не думаю, что это многих порадует — большинство современных украинцев как раз настроены дружить с Польшей.

— А у меня так и есть: украинец спасает поляка! Поляк — это Фауст, который продает душу, а украинец спасает его.

— В каком направлении развивается сегодня кинематограф? Что изменилось по сравнению с 70–80‑ми?

— Сам по себе кинематограф не изменился: язык кино остался тем же, что и 30 лет назад. Но я вижу огромную разницу в сфере проката и в том, в каких условиях и какими средствами мы общаемся со зрителем. YouTube и в целом интернет принесли огромные перемены. На это нужно смотреть как на возможность: мы никак не остановим технический прогресс, как нельзя остановить и глобализацию. Можно чему‑то радоваться, на что‑то жаловаться, но все есть так, как есть. Буквально на днях читал лекции в Техасе — я не мог даже подумать 20 лет назад, что студенты в Техасе будут знать большинство моих картин, цитировать диалоги моих персонажей. Раньше это было невозможно представить.

— Это ведь хорошо?

— Да, это хорошо. А то, что они смотрели на маленьком экране,— это плохо (смеется). Я хотел бы показать им свои фильмы в большом темном зале, как и было задумано. На маленьком экране многие вещи они просто не заметили. Но все‑таки — знают. И чтобы получить эти знания, достаточно одного клика. В этом и состоит красота перемен.

— А оборотная сторона — это потеря кассовых сборов?

— Да, и это означает, что необходимо искать новые способы получения дохода. Потому что, конечно же, люди предпочитают смотреть бесплатно. И те, кто сейчас зарабатывает на картинах,— это не те, кто дает деньги на то, чтобы их снимать. Возникло противоречие, и нужно отыскать возможность его преодолеть. А пока, в переходном моменте, очень важна помощь государства.

— Сейчас в Украине много споров о том, должен ли художник быть еще и гражданином, реагировать на политическую ситуацию.

— Дорогие [украинцы], я повторяю то, что является опытом моей долгой жизни: мы, поляки, жили при коммунизме, под коммунизмом много лет и тоже сопротивлялись. Но это не вопрос политики. Это вопрос этики. Это совсем другое. Если я выступаю в защиту вашего гражданина и моего коллеги Олега Сенцова [осужденного в РФ], то делаю это не потому, что это политика, а потому, что это несправедливость. А против несправедливости обязан выступать каждый.

Что касается политики, то в нормальной стране и демократическом обществе это только налоги. Я в этом не разбираюсь. Как лучше — чтобы было больше или меньше налогов, кто должен их платить,— решать политикам. Смеюсь — конечно, это преувеличение. Но в любом случае в политику вникать нельзя, это не наша область, мы в этом не разбираемся и часто бываем слишком наивны. А в этических вопросах мы компетентны и имеем право высказаться.

— Войска РФ на Донбассе — уже этический вопрос?

— Конечно. И ситуация с Крымом — тоже. Политикой было бы выяснение того, какие у жителей полуострова корни и насколько Крым турецкий, насколько — русский, насколько — татарский и насколько — украинский. А то, что, несмотря на существующие международные договоры, кто‑то захватывает территорию силой,— это этический вопрос.

— В своем фильме Что происходит в России?, снятом в 1991-м, вы спрогнозировали ближайшее будущее этой страны [распад СССР, приход к власти Бориса Ельцина]. Можете еще раз ответить: что теперь ожидает Россию?

— Откровенно говоря, тогда мне это удалось потому, что я, не зная ответа, спрашивал мудрых людей. И мне повезло, что они были рядом. Среди них — Виктор Ерофеев, до сих пор одна из выдающихся личностей интеллектуальной жизни России, и Елена Боннэр, вдова Андрея Сахарова. Это были хорошие люди, которым я поставил правильные вопросы.

— Но у вас наверняка есть видение того, что будет дальше — в России, в Украине и во всем мире?

— В политике я, конечно, не могу ничего увидеть, но я наблюдаю глубокие перемены в потребностях общества. Экономисты их не понимают, как не понимает и нынешний американский президент, который недавно произнес очень старомодную вещь: “Самая сильная страсть — это желание иметь”. Это не так. Уже не так.

Появляется очень много людей, которые никогда не испытывали голод, никогда не замерзали. И деньги для них не так важны. Для них смысл жизни важнее. И мы должны готовиться к обществу, в котором люди будут получать деньги даром — как это уже происходит в Финляндии [с 1 января 2017 года 2 тыс. безработных финнов получают гарантированный минимальный доход за счет государства без каких‑либо условий], как это обсуждалось на референдуме о безусловном базовом доходе в Швейцарии. Нам пока это кажется очень далеким, но это уже современность. Мы будем жить не для денег.

— Но это же поколение, живущее не ради денег, становится зависимым от эмоций — а эмоциями спекулируют и политики, и медиа, и кинематограф.

— Конечно, есть эмоции хорошие и плохие, есть высокие чувства и низкие, но это уже вопрос эстетического воспитания. Кто знает, что такое любовь, будет искать любовь, а не животные страсти. Хотя и кинематограф, и телевидение все чаще апеллируют к низменным эмоциям, мы не можем обвинять их: ведь никто никого не заставляет смотреть, и никто никого не тащит силой к экрану, люди сами выбирают зло.

— Вы знали папу римского Иоанна Павла II. Какое у вас осталось о нем впечатление?

— На возвышенном уровне я почувствовал, общаясь с ним — а мы десятки лет были знакомы,— что у него был личный контакт с Богом — то, что в западных языках называется мистицизмом (но в русском это слово имеет иной смысл, коммунисты его испортили).

А на человеческом уровне он меня всегда удивлял своим вниманием к людям. Человек, который заботился о миллионах верующих, мог остановиться над ребенком, который ему улыбнулся. Персонализм был основой его философских убеждений, правда, он из‑за этого всегда опаздывал: говорил с кем‑то — и забывал обо всем остальном.

— Возвращаясь к украинско-польским отношениям: что могло бы помочь сохранить их?

— Отношения всегда возможны только на основе правды. И мы, поляки, за последние 20 лет попытались признать нашу историческую вину по отношению к Украине. Пока у нас был российский режим, мы не допускали мысли, что неидеальны, но в последние годы нашли в себе силы признать ошибки и тот факт, что украинцы стали их жертвой. То, что мы сегодня приняли эту мысль,— уже существенный шаг к примирению.

— Украина тоже научилась нести ответственность за свою историю?

— Об этом я не могу судить. Но я точно знаю, что сейчас для этого не самый подходящий момент. Можно признаться в своей вине, критически на себя посмотреть, но не тогда, когда вас бомбят. Пока продолжается конфликт на Донбассе, я не ожидаю от украинцев никаких покаянных жестов — это станет возможным, лишь когда улучшится обстановка.

— Чтобы нести ответственность, надо быть сильным?

— Чтобы нести ответственность, надо быть прежде всего свободным. А вы не можете говорить о свободе, пока у вас погибает по четыре человека в день — такую я видел статистику по жертвам в этой войне.