Призрак народной республики

По пять паспортов на человека, валютный кризис, пластиковые деньги, советская символика, 26 лет без статуса — так живет непризнанное Приднестровье, с опасением наблюдая за войной на востоке Украины

Татьяна Коваленко

Субботним утром 1 апреля разбуженные духовым оркестром жители Бендер, второго по величине города непризнанного Приднестровья, выходят из калиток частных дворов и выглядывают из окон многоэтажек, чтобы посмотреть на военный парад. От дверей городского управления МВД курсанты, милиция и музыканты на протяжении часа через весь город маршируют по чисто подметенным улицам, мимо идеально выбеленных бордюров и небогатых одноэтажных домиков. Их цель — место первых боевых действий, ставших 25 лет назад началом отделения Приднестровской Молдавской Республики (ПМР) от Молдовы. Памятное шествие в честь событий 1992 года, почетный караул, красные флаги и российские триколоры, пенсионеры с гвоздиками, песни со словами “тут не пройдет румынский гад” — все здесь пропитано духом бывшего Советского Союза и напоминает митинги с таким же сценарием в неподконтрольном Украине Донецке.

“Мама, почему милиция друг друга ведет?” — спрашивает поравнявшийся с парадом малыш лет пяти. Получив ответ от матери, что так маршируют военные, он не унимается и снова задает вопрос: “И я буду так маршировать?” Женщина серьезно отвечает: “Когда вырастешь, конечно”.

Действующий президент непризнанной ПМР Вадим Красносельский, которого местные жители считают довольно либеральным в сравнении с предшественниками, на митинге после традиционной пафосной речи о терроризме молдавских военных, проявленном ими четверть века назад в отношении жителей Бендер, все же упоминает о затянутых переговорах по статусу ПМР. “Приднестровье всегда стремится к добрососедству и с Молдовой, и с Украиной. Поэтому я, как президент, никогда не уклоняюсь от переговоров в любом формате — и с президентом Молдовы, и на любых площадках всевозможных форматов”,— произносит Красносельский, словно оправдываясь за безрезультатность переговоров по приднестровскому урегулированию в формате 5+2 (Молдова, Приднестровье, Россия, Украина, ОБСЕ, наблюдатели от ЕС и США), которые длятся уже более десяти лет.

Противоречия между Молдовой, тяготеющей к Румынии, и пророссийским населением Приднестровья еще в 1992 году вылились в вооруженный конфликт, унесший около 1 тыс. жизней. В этом противостоянии Россия встала на сторону Приднестровья. А в 2006‑м жители ПМР практически единогласно на референдуме проголосовали за присоединение к РФ. Однако ответного шага от Москвы не последовало, хотя сегодня на территории Приднестровья продолжает размещаться российский военный контингент, а предприятия непризнанной республики бесплатно дотируются российским газом.

Приднестровский конфликт остается неразрешенным. Неопределенную судьбу левого берега Днестра политологи и эксперты пророчат уже и пророссийским частям Донбасса.

Сами же жители этого осколка Молдовы — а их на сегодня насчитывается около 500 тыс. человек,— давно уставшие от политики и приспособившиеся к непризнанности, говорят о Донбассе хоть и с сочувствием, но довольно осторожно. Прямой вопрос о том, чью сторону приднестровцы занимают в военном конфликте на востоке Украины, обычно вызывает замешательство.

“Нам всех жалко, люди ведь все от войны страдают. У нас меньше года шли бои, а на Донбассе все так затянулось”,— говорит на условиях анонимности 46‑летняя школьная учительница Светлана, ожидая на остановке своего троллейбуса в тихих провинциальных Бендерах. На плакатах за ее спиной красуется серп, молот, гроздь винограда на гербе ПМР и надпись “Приднестровье: основано, чтобы жить”. Подумав, Светлана добавляет: “Донбассу проще, чем нам,— у них граница с Россией есть. Если люди выразят желание, их заберет к себе Российская Федерация”.

Тираспольская журналистка Елена, просившая не раскрывать ее фамилию из соображений безопасности, объясняет: приднестровцам сложно комментировать конфликт на Донбассе, ведь они зависят и от России, и от Украины. “Россия дотирует Приднестровье газом. За него платят бытовые потребители и предприятия, и таким образом наполняется бюджет. А Украина — наш единственный путь сообщения,— говорит журналист.— Приднестровье граничит с Молдовой, которая считается недружественной, и с Украиной. Если украинцы закроют пункты пропуска на нашей границе, мы окажемся в блокаде”.

Отношения ПМР с официальным Киевом и так уже обострила ситуация на рынке электро­энергии. С 1 апреля украинцы начали поставлять электроэнергию в Молдову, хотя все годы до этого подобным занималась Приднестровская ТЭС, и полученные средства являлись значительной статьей доходов бюджета непризнанной республики. Решение Кишинева отказаться от приднестровского варианта в пользу украинского в ПМР расценили как шпильку в сторону России.

Тем не менее большинство продуктов и вещей сегодня идут в Приднестровье из Украины. В Тирасполе работает украинский супермаркет сети Фуршет и кафе Мafia. А из ПМР на одесские рынки каждые полчаса отправляются маршрутки, которые местные окрестили “продуктовыми турами”.

“Приднестровские паспорта не признаны нигде в мире. Нас даже нет на карте,— говорит журналистка Елена.— Поэтому люди ищут какие‑то схемы, оформляют по пять паспортов”. Самые популярные, по ее словам,— украинские, российские и молдавские. Но есть те, у кого на руках еще и паспорта Румынии и Болгарии.

Документы с тризубом или двуглавым орлом на обложке помогают молодежи из ПМР поступать в дальнейшем в вузы и устраиваться на работу. А паспорта Молдовы и Румынии открывают безвизовую дорогу в Евросоюз.

“Меня можно легко найти в соцсетях. Я один такой в Приднестровье, у кого есть Корвет”,— не без гордости говорит 30‑летний Денис, стоя возле своей броской машины, привезенной из США. Парень ездит по миру, пользуясь несколькими паспортами, но остается жить и работать в столице ПМР — Тирасполе. “Мы же здесь отрезанные: вроде и с РФ, но молдаване. Мы как Калининград, только никем не признанные. Очень хочется уехать отсюда в Одессу. Но кому я там нужен?” — пожимает плечами парень.

Денис уклончиво рассказывает о своем бизнесе: “Перепродаю услуги своей фирмы. Тут вообще трудно с чем‑то выйти на экспорт, пробиться в серьезный бизнес”. Но вот его позиция в отношении войны в Украине более четкая: “Донбассу нужно мириться с Украиной. Это странная война, не нужная никому”.

Как и Денис, 15‑летние Алина и Ира не скрывают, что в их семьях, кроме документов непризнанной республики, есть российские паспорта. Обе подружки после школы собираются поступать в российские университеты. Отсутствие официального статуса у их родины, кажется, девочек почти не беспокоит. “Мы учимся по российским учебникам. Такого предмета, как история Приднестровья, в учебниках, конечно, нет”,— рассказывает Алина, поправляя свои большие очки. “Иногда мне пишут люди в соцсетях, видя, что я живу в Бендерах. Они спрашивают: правда ли, что у вас живут украинские националисты и город назван в честь Степана Бандеры?” — с улыбкой добавляет девочка.

А вот 16‑летний Саша, который по вечерам катается по Бендерам на своем скейте, рассказывает, что одновременно со школой ПМР дистанционно оканчивает украинскую, чтобы иметь официальный аттестат. Когда есть свободное время, парень с друзьями идет к супермаркету сети холдинга Шериф. Это — местный монополист, который владеет продуктовыми магазинами, заправками, коньячным и хлопчатобумажным заводами, а также СМИ и футбольным клубом. “Как проходит наш досуг? Мы идем к Шерифу, берем какую‑то еду, попить и просто гуляем”,— рассказывает он.

Средняя зарплата здесь равна $ 200 — на такие деньги не разгуляешься. Поэтому цены в сфере услуг в ПМР ориентированы в основном на туристов, едущих сюда потешить ностальгию по советскому прошлому.

Например, объявление на входе в Бендерскую крепость гласит: билет для жителей ПМР стоит 12 местных рублей (примерно 15 грн), для жителей ближнего зарубежья — 25 рублей, а для дальнего — уже 50. За посуточную аренду жилья, которая здесь стартует от 600 грн за самую простую однокомнатную квартиру, приднестровцы берут с приезжих только в евро, долларах или молдавских леях.

Точной статистики посещающих Приднестровье иностранцев нет. Да и само понятие турист в ПМР растяжимое: все въезжающие в непризнанную республику указывают целью визита туризм, чтобы избежать проблем с местной госбезопасностью. И гостям еще повезло с новым президентом: полгода назад тот разрешил приезжим фотографировать любые здания и памятники в ПМР — до этого им запрещали снимать госздания.

В кафе и магазинах, где нет кассовых аппаратов, можно договориться с продавцами и официантами об оплате счета и в гривнях, и в российских рублях. Самой нежелательной валютой в ПМР остается местная, “государственная”. Бумажные рубли ПМР и экспериментальные пластиковые монеты, которые уже несколько лет в обиходе, не ходят нигде, кроме территории непризнанной республики. И их охотно забирают только туристы в качестве сувениров.

“Зайдите в любой обменник — валюты нет. Кризис тянется больше года. Многие дежурят возле обменников, чтобы дождаться, пока кто‑то сдаст валюту”,— говорит журналистка Елена. Такой интерес объясним — без долларов или евро никуда не вы­едешь. “Поэтому ДНР еще повезло, что там ходят российские рубли”,— иронизирует она.

Действительно, в обменном пункте, который расположен в центре Тирасполя в книжном магазине, рядом с сувенирными портретами Иосифа Сталина, Владимира Путина и президента ПМР Красносельского не оказывается ни долларов, ни евро. “Есть только около 500 грн и 3.000 руб. Все, что могу предложить”,— разводит руками женщина-кассир.

В обменниках доллар стоит 13 местных рублей, гривня — 51 копейку, российский рубль — 23 копейки. Официальные курсы отличаются незначительно. А черного рынка нет — за этим тут строго следят: местные власти жестко держат курс своей “валюты” на одном уровне.

Журналистка Елена уверена: за опрятным, спокойным и провинциально-советским фасадом Приднестровья скрыты серьезные проблемы — изолированность и низкие зарплаты. Мол, 52% населения ПМР — это пенсионеры: они верят в Россию, хотят жить в советской республике. Но остальные устали от неопределенности. “Отсутствие статуса провоцирует молодежь на отъезд,— говорит Елена.— Лучшие и самые активные выезжают, идет некое вырождение. Я боюсь, что такое ждет и Донбасс”.