Что делать?

Франсис Малиж, глава ЕБРР в Восточной Европе — крупнейшего инвестора украинской экономики, рассказывает, как расчистка авгиевых конюшен госкомпаний сделает из Украины страну, в которую захотят инвестировать все

Иван Верстюк

Офис Франсиса Малижа, управляющего директора Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР) в Восточной Европе, находится в Киеве на улице Антоновича. Впрочем, застать его здесь нелегко, ведь он отвечает не только за проекты в Украине, но и в Армении, Азербайджане, Беларуси, Грузии и Молдове. Однако НВ все‑таки удается поймать 49‑летнего банкира в 10:00 утра понедельника в его кабинете.

Над рабочим столом Малижа — две фотографии: его дети и укрытие над Чернобыльской АЭС. На столе — рабочий беспорядок: документы, отчеты, коробка от мобильного телефона. Пошутив над неприглядным видом из окна — там зияет котлован под строительство,— Малиж приглашает НВ к разговору.

В финансовом секторе управляющий директор ЕБРР трудится с 1991 года и работодателей меняет редко. Семь лет он отдал консалтинговой компании McKinsey, шесть — французской банковской группе BNP Paribas. С 2010 года работает в восточноевропейском подразделении ЕБРР.

Госкомпании, приватизация, новые законы — все это в беседе с Малижем повторяется неоднократно, однако с особой экспрессией он говорит об инвестициях и банковском секторе, которым отдал не один год жизни.

— В последний раз я слушал ваше выступление на инвестиционной конференции в середине марта, и вы рассказывали, как ваш собеседник сравнивал Украину с Ираком в плане вложения денег. Что нужно сделать Украине, чтобы подняться на класс выше Ирака в глазах инвесторов?

— Мое сравнение касалось покупки госдолга. Украина реструктурировала свой долг, у нее высокий уровень отношения госдолга к ВВП, из‑за чего пространство для финансовых решений сужается, и страна становится менее привлекательной для инвесторов. Пример с Ираком, который я привел, был о том, что у инвесторов есть выбор. В Украине многие думают, что инвесторы буквально обязаны вкладывать деньги в вашу страну. Это не так.

Если сравнить ставку ренты, которую платят добытчики газа и нефти в Украине, со ставками других европейских стран, Украина окажется самой дорогой в этом отношении. Или возьмем портовый сбор — в Украине он в три-четыре раза выше, чем у конкурентов. И поэтому у представителей бизнеса есть выбор — доставить товар в Южный или в Одесский морской порт либо же в румынскую Констанцу. В Украине при структурировании логистической операции необходимо заплатить 14 разных сборов, а в голландском Роттердаме — только три. Короче говоря, нужно улучшать бизнес-климат.

— То есть инвесторов все‑таки больше волнует бизнес-климат, а не политическая стабильность и борьба с коррупцией?

— Коррупция и легкость ведения бизнеса — две стороны одной медали. Украина за последние 20 лет во много раз увеличила количество разрешительных документов, а это открывает возможности для роста коррупции. Но последние два-три года страна двигалась в правильном направлении и отменила некоторые из этих требований. Мой любимый пример — это необходимость получать лицензию при перемещении сельхозтоваров между областями. Где еще такое есть?

Это в “лучших” традициях Украины — организовать приватизационный аукцион так, чтобы не получить самой высокой цены

— За дерегуляцию ответственно Министерство экономики. Как вы оцениваете его работу в попытке сделать Украину местом, где легко и выгодно вести бизнес?

— Еще многое нужно сделать. Несколько месяцев назад я столкнулся с ситуацией в Госслужбе геологии и недр, где нужно не просто получить разрешение, а сначала добиться права подать заявку на получение разрешения. Это отворачивает людей от Украины. Правда, за последние три года многого удалось достичь в реформировании газовой отрасли, банковского сектора. Но правительству нужно двигаться быстрее в дерегуляции и реформе управления госкомпаниями, которых в Украине больше трех тысяч, не считая муниципальных предприятий. В приватизации нет никакого прогресса. Это в “лучших” традициях Украины — организовать приватизационный аукцион так, чтобы не получить самой высокой цены. Мы пытаемся помочь это изменить. ЕБРР участвовал в подготовке законопроекта о приватизации, дело за Кабмином — согласовать его, и за Радой — принять этот документ.

— Каждый раз, когда мы слышим об очередной инвестиции ЕБРР в один из украинских проектов, мы чувствуем себя амбивалентно. С одной стороны, хорошо, что в украинскую экономику идут деньги. С другой, инвестиции ЕБРР — это признак того, что никто из частных инвесторов не хочет вкладывать деньги в Украину. Что вы думаете об этом?

— Когда мы инвестируем в госсектор, все так и есть. Когда же речь идет об инвестициях в частный сектор, то все не совсем так, ведь мы создаем возможности для других. Мы никогда не вкладываем в проект больше трети его стоимости. Поэтому если ЕБРР инвестирует € 50 млн, то это означает, что кто‑то еще вкладывает $ 100 млн. Действительно, ЕБРР — крупнейший инвестор в Украину, и мне откровенно хотелось бы, чтобы, вложив те же деньги, мы были, скажем, внизу десятки крупнейших инвесторов.

В прошлом году мы вложили в Украину относительно немного — € 600 млн. Было мало возможностей для инвестиций в госсекторе. Да и в частном секторе, честно говоря, могло бы быть и побольше предложений. К тому же инвестиции — длительный процесс. В 2014 году мы подписали соглашение о финансовой поддержке строительства метро в Днепре, и только в прошлом году от нас ушел первый транш.

— ЕБРР в среднем вкладывает до € 1 млрд в год в украинские проекты. Вот вы — управляющий директор банка в Восточной Европе. Как вы выбираете, куда инвестировать деньги — в Грузию, Молдову или Украину? Вы смотрите на прибыльность проектов или на потребности стран в деньгах?

— На прибыльность проектов. Нет такого, чтобы мы в начале года собирались и решали: вот, € 300 млн дадим Молдове, а € 500 млн — Грузии. У нашей команды есть свои цели, но мы все‑таки банк. Мы ищем бизнес-проекты с уважаемыми собственниками, нормальным менеджментом и хорошими финансовыми показателями. Если видим, что в проект в одной из стран нужно вложить в десять раз больше, чем мы изначально думали,— значит, вложим в десять раз больше. Как правило, за год мы вкладываем деньги в 27–35 проектов в каждой стране. Если мы говорим о госсекторе, то в основном смотрим на рынок энергетики, инфраструктуру и рынок муниципальных компаний.

Для примера, с 2015 года я плотно работаю с Нафтогазом. Проект с самого начала был направлен на то, чтобы Нафтогаз начал закупать газ на западной границе Украины, где есть конкуренция поставщиков, а не на восточной, где только Газпром. В результате в прошлом году мы зафиксировали рекордно низкую цену закупки газа Нафтогазом — $ 176 за 1 тыс. куб. м, хотя раньше он закупал голубое топливо за $ 250–350 и даже больше.

— Верховная рада в прошлом году приняла закон о комиссии—регуляторе рынка энергетики, а президент его подписал. Вроде бы и закон неплохой, но получается, что глава комиссии Дмитрий Вовк сохранит свою должность еще на полтора года, а на рынке все говорят о том, что в своих решениях он зависит от президента. Вы видите проблемы в работе регулятора энергорынка?

— Нам нравится закон об энергорегуляторе. Что касается независимости его главы, то по поводу почти всех госчиновников рано или поздно возникают подозрения в их зависимости от кого‑то вышестоящего. Такие подозрения имелись в отношении главы Нацбанка Валерии Гонтаревой, но она доказала свою независимость.

Стране сейчас нужен также закон о рынке электроэнергии — как его регулировать, как устанавливать тарифы. До того, как закон заработает, рынок не сможет нормально функционировать, а государство — продать свои компании в этом секторе. Если облэнерго приватизировать сейчас, то контроль над ними получат все те же люди, которые давно присутствуют на рынке, а не профильные иностранные компании. Я не говорю, что обязательно продавать облэнерго иностранцам, но как минимум на аукционах нужна конкуренция. В конце концов приватизация — это доход для государства и, таким образом, для всех украинцев.

— В прошлом году в НВ вышла большая статья о том, как близкий к президенту нардеп Игорь Кононенко контролирует Центрэнерго, крупную государственную электрогенерирующую компанию. О чем вы думаете, когда читаете в прессе о том, как люди из власти контролируют госкомпании, а олигархи влияют на решения регуляторов?

— В Украине многие не верят в настоящую независимость. Логика политиков такова: если это не мой человек, то он чей‑то человек и будет использован этим кем‑то против меня. Именно поэтому нужны независимые регуляторы, Нацбанк, генпрокурор. Возможно, сменится поколение, и независимость у вас будут воспринимать иначе. Для начала нужны нормальные наблюдательные советы в госкомпаниях. Сейчас они есть в ПриватБанке и в Нафтогазе. Только после введения набсоветов государство задумается, а нужны ли ему эти активы вообще. Это не должно быть государственным бизнесом. Государство должно быть регулятором и заниматься реформами. А госкомпании только формально принадлежат правительству, ведь денежные потоки на них давно приватизированы.

— Доля государства в банковском секторе после национализации ПриватБанка превысила 50 %. Это большой риск для финансовой индустрии?

— Ситуация неидеальна, но это лучше, чем то, что происходило в 2014‑м,— 180 банков, большинство их которых были либо карманными учреждениями для высасывания депозитов из населения, либо “прачечными машинами” для отмывания денег. Нацбанк отлично расчистил отрасль. Однако долю государства на рынке нужно уменьшать.

— Вы работали в отделе слияний и поглощений французской банковской группы BNP Paribas, поэтому хочу вас спросить: как сейчас продавать украинские банки? Правительство хочет продать свои госбанки, россияне хотят продать свои банки в Украине, однако весь сектор в течение долгого периода времени был убыточным.

— Сегодня нелегко продавать украинские банки из‑за плохого бизнес-климата. Индустрия проходит через период трансформации. Так что пока нужно не покупателей искать, а повышать в банках стандарты риск-менеджмента, вводить нормальные практики управления. Совместно с другими международными финансовыми институтами мы разработали законопроект о госбанках. Кабмин его согласовал, но Рада так и не приняла. Почему? Он позволил бы оздоровить госбанки, повысить качество их бизнес-модели, после чего их можно было бы продать. Как говорят во Франции, чтобы ловить мух, нужен не уксус, а мед.

Логика политиков такова: если это не мой человек, то он чей‑то человек и будет использован этим кем‑то против меня

— Тем не менее ЕБРР собирается купить миноритарный пакет Ощадбанка. Объясните вашу логику. Это выгодная инвестиция?

— Купив долю, мы хотим улучшить качество менеджмента. В прошлом году мы уже начали работать с Ощадом в сегменте торгового финансирования и кредитования малого и среднего бизнеса. Касательно будущей сделки, то все будет зависеть от цены Ощадбанка. Нас интересует доля в 10–25 % акций. Мы планируем либо вывести банк на биржу через три-пять лет, либо продать его мажоритарный пакет профильному инвестору. Правда, в случае с Ощадом, думаю, продавать банк иностранной группе — не самое эффективное решение. Лучше было бы вывести его на одну из украинских бирж.

— Сейчас в Украине потребительское кредитование находится в упадке. Аналогичная ситуация с ипотекой. Как можно выстроить в нашей стране прибыльный банковский бизнес в таких условиях?

— Действительно, сегодняшний украинский банковский сектор мало кредитует. Проблема в слишком высоких ставках по госбумагам и депозитным сертификатам Нацбанка. Нет смысла кредитовать физлиц или частные компании, если государство дает высокую доходность. Лучше одолжить деньги государству, здесь меньше риска. Но если Нацбанк будет продолжать взвешенную монетарную политику на протяжении ближайших года-двух, то ставки по госдолгу упадут, после чего финучреждения автоматически начнут кредитовать частный сектор.

Кто сегодня в Украине может позволить себе взять ипотечный кредит? Почти никто. Брать кредит на семь лет под, скажем, 20 % — это нереально. Вот под 10 % — реальнее. Например, в Грузии ЕБРР присоединился к процессу запуска ипотечного кредитования. Мы выпустили облигации в грузинской валюте на местном рынке, привлекли ресурс в лари и начали кредитовать физлиц.