Надо торопиться

С интенсификацией структурных реформ в последние три года Украина нащупала дно так называемой долины смерти, по которой ее экономика бредет четверть века. Все центральноевропейские страны уже давно ее прошли. Теперь же первые признаки роста национальной экономики дают оптимистам основание полагать, что украинцы наконец обнаружили выход из "долины"

Александр Пасховер

Исторический отрезок, в котором вот уже четверть века пребывает Украина, называется времена перемен. Жить во времена перемен — это древнее китайское проклятие. В мире нет стран, не испытавших на себе их разрушительную силу. Однако немного стран задерживались в этой "долине смерти" так долго, как Украина.

Термин “долина смерти” используют экономисты для характеристики начального этапа в стартапах. Это период, когда в проект инвестированы огромные ресурсы, но он пока еще нерентабелен и разорителен.

Проект Украина — стартап национального масштаба. Раз так, то вполне справедливым выглядит утверждение Владимира Федорина, директора Kakha Bendukidze Center, о том, что Украина все еще находится в этой "долине смерти" — периоде структурных реформ. График, который презентовал НВ Сергей Алексашенко, старший научный сотрудник Института Брукингса (США),— иллюстрация к выше сказанному. Каждая страна, которая начинает фундаментальные преобразования, разрушает старые институты и экономические связи, неизбежно оказываясь в этой "долине смерти". Со временем она выбирается из нее, создавая новые институты и условия для роста экономики, что и приводит к стремительному росту качества жизни ее граждан. У многих стран этот период занимает несколько лет. Проблема в том, что Украина бредет по этой долине уже четверть века.

Украина и Грузия — единственные постсоциалистические европейские республики, которые за треть века так и не вышли на уровень своего же ВВП образца 1988 года. И если Грузия преодолела уже 2 / 3 пути, то Украина и наполовину не дотягивает до показателей 30‑летней давности. И последние три года, с ускорением структурных реформ, Украина нащупала дно этой "долины".

“Даже если сделать вполне разумную поправку на результаты российской агрессии и увеличить ВВП Украины на 20%, это не поможет ей сместиться с последнего места,— рассказывает Алексашенко.— На графике хорошо видно отсутствие какого‑либо прогресса в Украине за последние десять лет”.

Мало какая страна способна столько лет провести в "долине смерти" и все еще претендовать на светлое будущее. А до него, по мнению Даниила Монина, аналитика бюджетной политики и волонтера парламентского комитета по налоговой и таможенной политике, рукой подать. “Я видел отчет МВФ, они дают прогноз роста в 2% ВВП,— говорит эксперт.— Я более оптимистичен, мой прогноз — 3–5%”. Да и это не потолок.

Во вторник, 4 апреля, Сату Кахконен, директор Всемирного банка по делам Украины, Беларуси и Молдовы, собрала в своем киевском офисе прессу, чтобы передать украинцам через СМИ: жизнь стала лучше, но пока еще не веселей. Языком цифр все выглядит так: после двух лет падения ВВП в 2016 году в Украину вернулся рост. Сейчас он составляет 2,3%. “Значительное влияние на рост оказало сельское хозяйство,— говорит Кахконен.— Так как был собран рекордный урожай”. В итоге аграрии приросли на 6%, немногим меньше выросла промышленность — 3,6%, на 3% и 4% — транспорт и торговля соответственно.

“Хорошая новость заключается в том,— включилась в разговор Анастасия Головач, экономист из Всемирного банка (ВБ),— что в конце минувшего года и в течение первых двух месяцев текущего года внешние цены на экспортную продукцию Украины начали восстанавливаться”.

— Выглядит так, будто едва заметный экономический рост обеспечен факторами, на которые мы мало влияли, внешними рынками,— уточняет НВ.

— Это несправедливое замечание, что якобы рост в 2016‑м достигнут автоматически,— вступается присутствующий здесь же Фарук Хан, ведущий экономист ВБ.— На самом деле он достигнут благодаря сложным реформам.

Вот некоторые из них: гибкий курс валюты позволил добиться внешнеторговой стабильности. Количество налогов сокращено вдвое. Также вдвое сокращена ставка единого социального взноса — пресловутого ЕСВ. Число контролирующих органов, лицензий и разрешений снижено. Как результат, считают в киевском офисе ВБ, инвестиции в основной капитал выросли до 20% от ВВП, чего с нами не случалось с 2007 года. Хан утверждает, что этот сюрприз указывает “на укрепление уверенности инвесторов”.

Также он добавляет, что жилищные субсидии, выданные правительством, являются важной частью реформы, так как они позволили минимизировать влияние возросших цен на энергоресурсы.

Еще одним адвокатом украинских реформ стал Фрэнсис Фукуяма, старший научный сотрудник Центра по вопросам демократии, развития и верховенства права в Стэнфорде. В беседе с НВ американский политэкономист назвал реформу энергорынка и унификацию цен успешной и весьма болезненной.

“Эта реформа уничтожила крупный источник коррупции, который перераспределял государственные субсидии в карманы посредников,— поясняет он.— Кроме того, Украина избавилась от зависимости от российского газа. Теперь у России в арсенале меньше инструментов влияния на ситуацию в Украине”. Еще одну победу там, где многие заметили “зраду”, нашел шведский экономист Андерс Аслунд. “Коррумпированные банки, которые жили на рефинансирование центрального банка, были закрыты в большом количестве”,— резюмирует старший научный сотрудник Atlantic Council (США).

Тем не менее экономисты ВБ пригласили в начале апреля журналистов не для того, чтобы поздравить с победой капиталистического труда. Увы, огромное количество украинцев все еще живут за чертой бедности. 70% украинских пенсионеров — а это до 9 млн человек — существуют на прожиточный минимум. Уровень безработицы хоть и незначительно, но растет. Рост экономики в 2,3% неспособен компенсировать падение экономики в 2014 и 2015 году на 16%. В идеале, по мнению Аслунда, чтобы за два последующих года выйти на уровень 2013‑го, необходим рост в 6–8%. Это значит, что все должно происходить значительно быстрее и очевиднее.

“Нынешнее украинское правительство мало чего добилось в прошлом году,— резюмирует Аслунд.— Тем не менее оно избегает отката назад, которого можно было бы опасаться после 2015 года”.

Пока же ВБ прогнозирует, что в 2017‑м украинский ВВП вырастет на 2%. А если удастся форсировать реформы — речь в первую идет о пенсионной, энергетической, земельной и реформе здравоохранения,— то к 2018‑му возможен рост в 4%. “Таким образом, существует потребность ускорения реформ,— заключает Кахконен.— Чтобы обеспечить экономический рост в среднесрочной перспективе, нужно сделать намного больше”.

В марте посол Словении в Украине Наташа Прах рассказала НВ трогательную семейную историю. 25 июня 2016 года она вместе с родителями отмечала 25‑ю годовщину Дня независимости Словении. За столом завязался разговор: “Мы спрашивали сами себя, успели ли сделать то, к чему стремились? — говорит она.— Ответ моей семьи, как и большей части моих соотечественников: мы успели”. Помощник посла поправила ее: “Вы, наверное, хотели сказать: мы смогли?”

Не вдаваясь в особенности словенской филологии, все пришли к согласию, что “мы успели” больше подходит к тому, что совершила маленькая балканская республика, чтобы всего за несколько лет превратиться из осколка империи в самостоятельного игрока на транснациональном рынке Европы. Скорость изменений — едва ли не ключевая составляющая успеха всех реформ. И на то есть две причины. Одна из них — эффект так называемой долины смерти. Если в ней задержаться, последствия будут разрушительными.

Вот почему Федорин в своей редакционной колонке на сайте НВ написал, что, вступив в "долину смерти" — а структурные реформы поначалу ведут к разрушению старых институтов, экономических связей и рабочих мест и только потом к экономическому созиданию,— Украина там и осталась. Со всеми вытекающими последствиями.

Эту же мысль подхватывает Алексашенко: “Долину смерти" проходила каждая постсоциалистическая страна, что связано с необходимостью восстановления макроэкономического равновесия. Успешные страны — например, Польша, Чехия, Словакия — прошли этот этап за 3–4 года. Менее успешные — за 5–6 лет. Неуспешные — в их числе Украина — застряли в ней на четверть века”. В итоге черепаший темп ведет к волне разочарований и несмолкаемой политической турбулентности.

Украина — единственное на постсоциалистическом пространстве государство, где за четверть века сменилось пять президентов. Причем двое из них не досидели даже до конца срока. Ключевая ошибка всех предшествующих и ныне правящих — вера в то, что им отмеряна вечность, а то и больше.

Крайне медленные трансформации убивают веру населения в осязаемые перемены, а ее место занимает тоска по светлому прошлому. Об этом устойчивом феномене в своей книге Смуты и институты написал в 2009 году российский реформатор Егор Гайдар: “Жизнь во время смуты непривычна, тяжела и опасна. Отсюда мечты о восстановлении старого порядка. Люди забывают, как ненавидели сборщиков налогов, завидовали привилегиям вышестоящих сословий. Они помнят лишь о том, что раньше был порядок”.

Проблема в том, утверждает Аслунд, что Украина изначально не имела экономической политики. Первые большие состояния в 1992–1993 годах зарабатывались на торговле газом с Россией и экспорте металла на Запад. Сырье покупалось за одну десятую от цены мирового рынка, а продавалось по рыночной стоимости. Сверхдоходы использовались для покупки украинских политиков, которые обеспечивали консервацию старых порядков и имитацию реформ. День рождения буржуя подменили днем рождения олигарха. “Ни одна другая страна не провела так мало реформ и не разработала такую сильную группу ренты, как Украина в 1991–1994 годах,— поясняет Аслунд.— Поэтому украинскому государству необходимо больше прозрачности и политической воли, чтобы разорвать ее стремление к ренте”.

Сентябрь 2015‑го. В Киеве на ежегодном форуме Yalta European Strategy журналист НВ общается с американским профессором Артуром Лаффером, некогда экономическим советником президента США Рональда Рейгана, премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер и даже чилийского диктатора-реформатора Аугусто Пиночета. С помощью консультаций Лаффера эти страны стремительно выходили из затяжного кризиса. Причем слово стремительно — здесь ключевое. Отсюда у НВ вопрос к Лаффера:

— Не затянулся ли наш переходной период?

— Конечно! Боюсь, время работает не на вас. У вас очень низкий порог бедности, ВВП падает, на восточной границе вас ждут советские люди. У вас проблемы.

В понимании Лаффера советские люди в первую очередь проявляют себя в жажде патернализма. Этакая тоска за сильной государевой рукой, которая управляет экономикой и равномерно распределяет социальные блага в обмен на политическую лояльность. На самом деле это путь из "долины смерти" на кладбище. Весь постсоциалистический лагерь, которому удались быстрые изменения первым делом отказался от такого рода стратегии и минимизировал роль государства в экономике везде, где только можно.

Украина идет по тому же пути, но только в обратную сторону. Приватизация и допуск иностранного капитала к аукционам — самое слабое звено национальной экономики. Единственный прозрачный конкурс по продаже промышленного актива, Криворожстали, состоялся 12 лет назад. Больше Фонду госимущества похвастаться нечем.

В Минэкономразвития подтверждают, что структура портфеля украинских госкомпаний в сравнении с 2014 годом не претерпела изменений. В собственности государства — чуть меньше 3,5 тыс. предприятий, из которых работают около 1,8 тыс. В 2014‑м они сгенерировали убытков на 117 млрд грн, в 2015‑м — 53,2 млрд грн. За два года из этого крана утекло минимум 10% ВВП. Надо ли пояснять куда?

Украина и Беларусь остаются единственными странами Европы, где до сих пор нет свободного рынка земли. Парламентские популисты выдают это “достижение” за свою личную доблесть. Только в результате этой пирровой победы ни один олигарх еще не пострадал. Пострадали лишь селяне, которые опустились значительно ниже черты бедности. Кроме того, 10 млн га пашни (примерно три Бельгии) находятся в госсобственности, и никто в Украине не знает, как именно используется этот ресурс и кто снимает здесь “урожай”.

Как следствие, в теневой экономике Украины крутится сумма, равная примерно трети ВВП. Эти залежи — словно нефть Украины. Их надо просто извлечь. Чтобы это сделать, нужны поощрительные меры. Монин битый час поясняет журналисту НВ, что без снижения налоговых ставок и упрощения фискальной политики не видать украинцам экономического роста, как Ван Гогу собственных ушей.

“Эффект таков,— говорит эксперт.— Ты уменьшаешь налоговую нагрузку, предприятия сохраняют оборотные средства”. В пример он приводит итоги прошлого года. Общая налоговая нагрузка на экономику упала на 3,7% ВВП, а это примерно 70–80 млрд грн.

И в этот же год в Украине установлен 10‑летний рекорд по инвестициям в капитал.

В начале апреля Монин и его коллега Михаил Чернышов из Института свободной экономики презентовали общественности свою программу, в которой расписаны два сценария — мягкой и жесткой трансформации. В последнем варианте, кроме кардинальных административных изменений, есть и такие как переезд Верховного суда в Великобританию, где его судьями становятся граждане этой страны.

“После искоренения коррупции в судебной системе Украины суд переносится на территорию Украины с заменой судей на граждан Украины”. Армия небольшая, в 40–50 тыс. человек, но на профессиональной основе. Оборонно-промышленный комплекс переходит из государственной в частную форму владения. Функции госорганов существенно сокращаются, 80% госслужащих находятся в поисках новой работы. Ее будет много. Здесь эксперты ссылаются на оценку аналитического центра Amelin Strategy, говоря, что инвестиционный характер развития экономики сгенерирует спрос на рабочую силу до 500 тыс. рабочих мест в год.

Снижение налоговой нагрузки приведет к росту прибыльности бизнеса. А снижение фискальных сборов с доходов физлиц до 4% — к детенизации зарплат. Уже на следующий год после старта реформ бюджет станет профицитным — плюс 82 млрд грн, а к 2021‑му баланс и вовсе составит плюс 520 млрд грн.

В 2019 году страна вернется к уровню довоенного 2013‑го. К 2021 году ВВП страны выйдет на рекордный уровень в $ 200 млрд вместо нынешних $ 88 млрд. Таким образом, Украина превзойдет саму себя образца 1991 года. К концу 2020‑х мы догоним Польшу того образца, какой знаем ее сегодня. План реформ большой — в одну статью не вмещается, и не факт, что правительство и парламент, от которых зависит его реализация или нереализация, будут довольны всеми его пунктами. Но главное, что демонстрирует проект,— ничегонеделание уже не спасает даже тех, кто привык жить с убытков.

Алексашенко заключает: “Если говорить о том, что Украина не делает из того, что должна была бы давно сделать, это: 1. земельная реформа с введением полноправной частной собственности на землю; 2. радикальная реформа управления компаниями с госучастием, чтобы убрать их из рук чиновников и их друзей; 3. реальная борьба с коррупцией на высшем политическом уровне”.