Обед с Андреем Орловым (Орлушей)

За бокалом пива эпатажный российский поэт демонстрирует убийственную иронию по отношению к власти как в России, так и в Украине, признается в любви к “ужинам у Тиффани”, а также в том, что боится ареста

Ольга Духнич

Как обычно: чем меньше чек, тем больше чаевые, — подмигивает официантке российский, а теперь и интернациональный поэт Андрей Орлов, известный большинству украинцев под именем Орлуша. Она улыбается ему, как хорошему знакомому.

Пообедать с НВ Орлов предлагает в Баре на 8‑м, что в гостинице Хаятт Ридженси Киев. Отсюда открывается один из лучших видов на центральную часть города. В обеденное время бар по обыкновению пуст.

— А еще меня вполне удовлетворяет здешняя линейка бурбонов, — замечает Орлуша и тянется к меню. В снежно-белых кроссовках в последние дни растаявшей киевской зимы мой собеседник выглядит франтом.

Журналист, продюсер, промоутер первых рок-концертов AC / DC и Scorpions в Москве, организатор телеконференций между американскими и советскими космонавтами в конце 80‑х, политтехнолог, работавший с Борисом Березовским над созданием бренда политической партии Единая Россия,— это неполный список занятостей Орлова.

Впрочем, настоящие славу и узнаваемость ему принесли ироничные стихи, часто с ненормативной лексикой, посвященные знаменитостям и актуальным политическим событиям в России. Их под псевдонимом Орлуша автор читал вначале в компании друзей смеха ради, а затем опубликовал в интернете.

Зарифмованная ирония вызвала восторг, и дальше сработал принцип снежного кома. Чем более авторитарным становился политический режим в России, тем более острой и едкой оказывалась политическая сатира Орлуши. Его стихи, исполненные российским актером Михаилом Ефремовым в проекте Гражданин поэт, стали хитом русскоязычного интернета.

Теперь российский литературный критик Дмитрий Быков называет Орлушу главным русским поэтом современности, а экс-министр культуры Украины Вячеслав Кириленко даже внес его фамилию в белый список деятелей культуры украинского Минкульта. О последнем поэт съязвил в очередном стихотворении.

Орлуша одним из первых осудил российскую агрессию в Украине и подписал письмо—обращение деятелей российской культуры против оккупации Крыма. Он писал обличающие стихи о сбитом боинге МН-17 и российских солдатах на Донбассе, о Владимире Путине и Русской православной церкви. При этом он до сих пор живет в России и на свободе.

Последние три года поэт — частый гость в Украине. Здесь он по‑прежнему говорит иронично и в рифму, но уже об украинских реалиях.

Признавшись в любви к бурбону, главный русский поэт современности останавливает выбор на пиве, а к нему заказывает гамбургер и салат Цезарь. Я выбираю тыквенный суп-пюре с грибами.

— Как поэта в Украине вас знают, а вот как политтехнолога, да еще и стоявшего у истоков Единой России, — вряд ли. Представляли ли вы тогда, в конце 90‑х, во что выльется весь этот политический проект? — спрашиваю я у Орлуши, пока он удобнее устраивается за столом.

— Знаете, делая мне сейчас гамбургер, повар не представляет, где будет эта котлета через три часа. Однако, думаю, он примерно представляет, как она будет выглядеть на выходе из моего организма. Я вот сейчас ощущаю что‑то похожее,— с некоторой грустью отвечает поэт.

— А когда и что пошло не так? — интересуюсь я.

— Когда преемником Бориса Ельцина с подачи Березовского был выбран Путин. Понимал ли я это тогда? Думаю, не в полной мере. Да и Березовский пребывал в уверенности, что Путин будет таким же исполнительным и подконтрольным, каким был он сам на посту заместителя [мэра Санкт-Петербурга Анатолия] Собчака. Что все договоренности он выполнит. Вот и получилось — папа Карло делал хорошего мальчика. Но потом у этого мальчика вырос длинный нос, он продал азбуку и засунул свой нос куда не нужно.

Хотя мой собеседник признает, что свой шанс на демократию Россия упустила не только с выбором Путина, но и с ситуацией, когда власть в стране захватила пресловутая “семья” экс-президента Бориса Ельцина, превратив Россию в личный бизнес.

— Для меня хорошая модель страны — это корпорация, и я всегда был за назначение президентом человека с менеджерским талантом. Потому что на этом посту нельзя врать. Можно немножко обмануть акционеров, но когда это население страны — все плохо заканчивается,— рассуждает Орлуша. — А вот когда корпоративный менеджмент выдавливается или подавляется менеджментом семейным или кумовским, когда твоими бывшими компаниями руководит твоя бывшая жена, а твои дети участвуют в госрегулировании — происходит то, что произошло с Россией.

— А с Украиной? — спрашиваю я.

— А вот в Украине случился Майдан. Это ведь было внеочередное собрание акционеров. Люди сказали: мол, ребята, с нашим производством и нашими деньгами делается что‑то не то, — отвечает поэт, поддержавший революцию достоинства.

— Сегодня в Украине вновь многие проводят параллели с Россией 90‑х — романтическое стремление в Европу, коррупция, олигархи у власти, — замечаю я.

— Послушайте! В 90‑е Россия никуда не шла. Она пила спирт Royal и пыталась купить китайские джинсы, — вспыхивает поэт. — Мне кажется, это романтизация и смещение акцентов. Я боюсь, что подобное может случиться и с Украиной.

Придвигаясь к столу, он продолжает:

— Сколько процентов украинцев скажет, что нужен безвиз? Если не 100 %, то где‑то под 90 %. Потому что это один из символов евроинтеграции. А сколько процентов воспользуется внедрением безвиза? Те самые 15 %, имеющие загранпаспорта. Сам факт безвиза не делает страну более европейской, ее такой делает внутренняя работа.

— Например? — интересуюсь я.

— Настоящая декоммунизация: когда не просто улицы называются на новый лад, а общество переосмысливает само себя. Вот этого, кстати, не произошло с Россией, где в 90‑х памятников Ленину упало не меньше, чем сегодня в Украине, — продолжает поэт.

— А если подробнее? — не отстаю я.

— Это суд над преступлениями КПСС и его республиканскими составляющими. Чтобы обвинить не нацию, а реальных исполнителей. Если даже сейчас, через 25 лет независимости, запретить находиться у власти людям с коммунистическим прошлым, занимавшим посты в советских партийных органах или органах безопасности и карательных органах, мы получим значительное обновление власти.

— А как быть с комсомольцами? — лукаво улыбаюсь я.

— Эти люди должны ответить, что они делали в комсомоле. Уже давно пора говорить не о “дедах, которые воевали”, а об “отцах, которые воровали”.

Официант прерывает наш разговор, расставляя на столе блюда.

— Это будет завтрак предателя? — спрашиваю я Орлушу, который на своей странице в Фейсбуке под таким заглавием часто публикует фото своих трапез.

— О да! Однажды, уже после аннексии Крыма, один из моих недругов мне написал: “Ты предатель своей страны, и завтра у тебя не будет денег даже на завтрак. Есть ты будешь на помойке”.

Мой собеседник признает, что в хорошем настроении он часто фотографирует свой завтрак, обед или ужин.

— Это может быть, например, бутылка Moët&Chandon на одесском пляже, а может и поздний ужин у Тиффани. Однажды ночью в Лондоне мы с другом решили присесть на каких‑то ступеньках перекусить, а утром оказалось, что это ступеньки магазина Тиффани, — улыбается поэт, пробуя пиво.

— А если говорить о вашей аудитории в России — это те пресловутые 14 %, которые против происходящего в стане? — интересуюсь я.

— Это большая ошибка — мерять сторонников и противников нынешнего режима процентами, а тем более очаровываться противниками, — замечает поэт. — Даже среди противников Путина есть масса людей, которые считают, что “Крымнаш”. И наоборот — за Путина, но против аннексии. Очень много народу за Путина, но против войны. Или есть такие, которые против Путина, за Навального, но за войну.

Некоторое время мы едим молча.

— А политическая сатира вас не утомила? Вы ведь раньше писали много неполитических вещей? — спрашиваю я, нарушая молчание.

— Не писать — большой соблазн, — признается поэт. — Но новости об Украине в той же России очень быстро остаются без внимания. Спроси в такой момент обычного россиянина, и он ответит, что в Украине уже все затихло и как‑то уладится само собой. Все спускается на уровень обычного разговора, без объяснений, без признания вины и извинений. И в Украине я, кстати, тоже вижу, как люди иногда пытаются уйти от разговоров о войне, о Крыме. Но об этом нужно говорить. Если не произносить слово война, то ты просто привыкаешь к такой ситуации.

— Послушайте, а вам не страшно, что однажды вас в России арестуют? — наконец‑то интересуюсь я.

— Привычно страшно. Я писал об этом в стихах, посвященных Боре Немцову. Писал, что надоело, идя к подъезду, темноты бояться. Это как уйти из собственной квартиры, когда туда пришли три маргинала, чтоб написать на стене “сдохни, скотина”. А ты говоришь: “Ну хорошо, раз вы пришли, то и живите здесь, а я пошел”. Я совладелец этой страны и я больший гражданин, чем они, — не скрывая эмоций, говорит поэт.

— Но ведь вы и в Украине уже давно свой, — замечаю я.

— Я бы мог жить в Украине и часто сюда приезжаю. Например, со своей девушкой недавно был на Гуцульщине в глухом селе, там купил себе раритетный тулуп и хожу теперь в нем по Москве, — рассказывает поэт, поглядывая на часы. Совсем скоро у него очередной киевский концерт.

— Из самого свежего что‑нибудь процитируете? — интересуюсь я.

— Самое свежее родится только сегодня вечером — например, о том, что если у украинской коррупции, по словам вашего премьера, есть мама, то генетическая экспертиза должна обнаружить и папу, а может, и нескольких, — охотно отвечает поэт.

Он признается, что большая часть его стихотворений — экспромты, и он сам никогда не может сказать, какие именно стихотворения войдут в концерт.

Мы прощаемся, и я прошу официанта принести счет, но поэт забирает его у меня.

— По правилам обед оплачивает журнал, — поясняю я.