Средневековье какое-то

Таллинн — один из самых сохранившихся средневековых городов Северной Европы

Когда НВ искал таллинноведа, способного наилучшим образом презентовать свой город, украинский журналист и в недавнем прошлом эстонская студентка Наталия Шумейко сказала нам, что тут и думать нечего: лучший из лучших, по ее мнению, гид Таллинна — это Йосеф Кац. В ходе переписки с Кацем и НВ стало очевидным, что он не только большой знаток истории и современности Таллинна, но и незаурядный проводник по местам украинской славы эстонской столицы.

Первым делом Кац предложил рассказать о дубе Тараса Шевченко. Дерево было посажено на бульваре Мере неподалеку от таллиннского порта. В 2004 году в честь 190‑летия Кобзаря его посадил здесь Конгресс украинцев Эстонии. Следующими украинскими реликвиями, которыми похвастался Кац, были сребреник Ярослава Мудрого и счеты Ивана Мазепы. “Кстати, [киевский историк Николай] Закревский преподавал здесь, в гимназии Густава Адольфа,— говорит увлеченный украинизацией Кац.— А улиц Гоголя было даже две: одна — в царское, другая — в советское время”.

И все же мы договорились, что таллиннский гид сосредоточит свое внимание на местном историческом шарме эстонской столицы: что посмотреть, куда зайти, что поесть, о чем говорить с местными и о чем лучше умолчать.

Прилагательное старый срослось с самим именем Таллинна настолько неразрывно, что воспринимается естественно и непринужденно. Разбить эту смысловую пару нет никакой возможности, да и по большому счету никакой нужды. Без посещения Старого города в Таллинне не обойтись.

Кварталы внутри кольца средневековых городских стен — сохранилось их приблизительно две трети от изначальной протяженности — случай для европейской столицы совершенно немыслимый.

Тут самая большая плотность архитектурных памятников. Здесь и по сей день вершится политика — заседает парламент и правительство. Избалованный — но ни в коем случае не искушенный — турист может, конечно, нацепить маску сноба. Дело вкуса, естественно: есть в Европе города и постарше, и пообширнее, и побогаче достопримечательностями из списка “увидеть и умереть”.

Таллинн ценен иным. Никогда не пытаясь вступить в конкуренцию с соседями — тем более с мегаполисами мировой известности и значимости,— он тем не менее является эталонным примером средневекового города. Города с пронзающими небо колокольнями — Олевисте, Нигулисте, Святого духа, Домская церковь, с массивами бюргерской жилой застройки с флюгерами над черепичными крышами.

Желаете средневековую аптеку — вот она, на площади Раэкоя, 11: служит фармацевтике и поныне. Хотите зайти в гильдию — добро пожаловать в Исторический музей, что на улице Пикк, 17. Посетить купеческое жилище — ступайте в фойе Городского театра на Лай, 23.

Музей фотографии разместился в средневековой тюрьме за ратушей. Михайловская церковь шведского прихода — в средневековом госпитале. Для любителей имеется конная (!) мельница и колодцы, подключенные некогда к водопроводу XIV столетия.

По Старому городу надо ходить степенно и без спешки. Заглядывать в ремесленные мастерские на подворье Доминиканского монастыря на крохотной улочке Катарийна кяйк. Удивляться бюсту лорнетирующего щеголя на карнизе дома на углу Пикк и Хобузепеа: улицы Длинной и улицы Лошадиной головы.

Есть еще неведомая большинству местных жителей лестница Пильстикера, ведущая от валов над городским рвом к живописным задворкам Тоомпеаского замка. Есть курдонер Академии наук, где флюгер можно потрогать рукой. Есть Сад датского короля.

“Ревель — город, имеющий претензию быть рыцарским, что почему‑то очень смешно,— заметил Федор Достоевский, но, спохватившись, дописал: — Хотя он действительно рыцарский”.

Превратившись за минувшие полтора столетия из Ревеля в Таллинн, сменивший губернский статус на столичный и перейдя в повседневном общении с немецкого на эстонский, город на берегу Финского залива остается все тем же.

“Должно быть, я буду писать о ревельских лиловых, розовых и желтых домиках стихи и прозу”,— пообещал в 1907 году Александр Блок в письме матери. Слово свое он не сдержал. Тем не менее дом, где поэт гостил в семье матери и отчима, сохранился — Вяйке-Патареи, 10. Мемориальная доска прилагается.

Улица, как можно расслышать в ее названии, ведет к Батарее — бывшей одноименной тюрьме. В девичестве — Северной батарейной казарме ревельского порта, ныне — национальному достоянию с неясным будущим.

Сюда планировали перевести Академию художеств. Стоимость проекта удержала от его реализации, но сама идея полностью укладывается в концепцию развития местности: от предместья противоречивой репутации к Гринвич-Виллиджу.

Последнее время, правда, богему уже успели потеснить хипстеры. Как прежде богема потеснила асоциалов, асоциалы — пролетариат, пролетариат — портовый люд, а портовый люд — рыбаков. Последние были первыми: Каламая означает рыбный дом.

Дома здесь, судя по всему, строили с незапамятных времен: впервые предместье упоминается в магистратских документах второй трети XIV столетия. Первое поселение за крепостной стеной — предок всех прочих районов с микрорайонами.

С седой стариной в Каламая, впрочем, туговато: место было уж больно стратегическое. Жилища здешних обитателей — вместе с хозпостройками и церквями — аккуратно сносились накануне ожидаемых осад: в Ливонскую, Северную, Крымскую войну.

После Крымской войны из списка городов-крепостей Российской империи Таллинн был вычеркнут. Порт, прежде преимущественно военный, начал стремительно развиваться. Город стал меняться на глазах.

Каламая — памятник той эпохи: поры окончательного перерождения остзейского, немецкого по населению, языку и культуре Ревеля, живущего исключительно памятью о минувшем прошлом, в Таллинн — растущий, динамичный, эстонский, нынешний.

В переулках Каламая таится множество сокровищ — курьезных, бесценных и неизменно интригующих. На окраине векового парка возникает барочный кивер кладбищенской колокольни. Под ее аркой — одно из немногих уцелевших надгробий: памятник некому Фреду Санамеэсу, погибшему под колесами моторного трамвая в первый же день его пуска.

За безликими заборами вдруг выплывают три бетонных купола ангаров Летной гавани. Сараи для аэропланов, как называли их при постройке в 1917 году, ныне — Морской музей: место, где проведет день любой адмирал в возрасте от 5 до 75 лет включительно.

Где‑то по бывшим булочным и молочным разместились секонд-хенды и кафешки с домашней выпечкой. Былые гиганты даже не советской, а царской еще индустрии преображаются в галереи и лофты. Трамвай грохочет, как и век тому назад.

С моря долетает гудок круизного лайнера или рейсового парома, сумерки сгущаются, воздух начинает пахнуть сладковатой гарью: некоторые из здешних обывателей по‑прежнему продолжают топить сланцевым и торфяным брикетом.

Если повезет, можно уловить прозаический, хотя и стремительно уходящий в область ностальгии запах жареной салаки. Где же ему, в конце концов, еще разливаться, как не над улицами Каламая — рыбного дома?!

Таллинн славен бароном, не слишком известным за пределами Эстонии, но достаточно колоритным, чтобы о нем поведать миру. Барона звали Николай фон Глен. Потомок протестантского рода, переселившегося в нынешнюю Эстонию из Германии в XVII столетии, он имел все шансы провести жизнь, будучи, как и его отец, владельцем поместья Ялгимяэ чуть южнее Ревеля.

Поворотным моментом для 31-летнего баронского отпрыска стал 1872 год: на окраине принадлежавших ему по праву земель он оборудовал платформу для пассажирских поездов. Назвали ее незамысловато — остановка на 7‑й версте.

Бетонная семерка в рост человека и поныне стоит на железнодорожном перроне. Над перроном — навес, сваренный из отслуживших свое рельсов. Вокзальной вывеске, на которой красуется название Нымме, уже более века.

Нымме в переводе с эстонского — пустошь. Но дословное прочтение топонима вводит в заблуждение. На самом деле это добротный сосновый лес на песчаных косогорах дюн — светлый, хвойный, солнечный, звенящий.

Курортно-санаторный потенциал загородного местечка барон фон Глен оценил быстро. Он организовал продажу дачных участков по льготной цене и сам проектировал дачи.

Из них не сохранилось ни одной — по крайней мере в неперестроенном виде. Зато сохранились другие постройки барона: почтамт у вокзала, прозванный “гленовской ратушей”, базарные будки по другую сторону от путей, а главное — усадьба фон Глена.

Старый Глен не просто вычерчивал фасады причудливых построек и абрисы чудаковатых скульптур: собственными руками, день за днем он клал доломит и гранит в фундаменты и стены.

Замок Глена, напоминающий резиденции баварского короля Людвига II, “пальмовый дом” — оранжерея, колонны которой заставляют заподозрить в плагиате самого Антонио Гауди, башня дальновидения, занятая ныне астрономами, скульптура Калевипоэга — бренд Нымме.

Чего стоит одно созвездие ныммеских храмов: баптистская церковь, перестроенная из металлообрабатывающей фабрики (!) барона, лютеранская — изначально литейная фон Глена, православная, возведенная беженцами из революционной России. Уникальный для Эстонии крытый рынок, виллы в духе конструктивизма.

Основатель Нымме побеспокоился и о вечном: у подножья склона Мустамяги, в искусственной дельте ручья, на полудюжине островков он оборудовал кладбище с фамильной усыпальницей.

Обрести в излюбленном месте покой Николаю фон Глену было не суждено: он скончался, упав с лошади в дебрях Амазонки. Шел барону тогда 82 год.

В 2012 году он вернулся в Нымме — гротескным памятником самому себе: развевающаяся по ветру борода, пальто нараспашку. Там, где подразумевается душа,— слова “Здесь будет город заложен!”

Пророчество исполнилось. Заложен и развивается.

1. Какой местный янтарь самый лучший?

Единственно правильный ответ — “никакой”. Хотя в конце XVII века в городе Пярну и существовала должность королевского надзирателя за сбором жемчуга, никаких драгоценных камней местные водоемы с тех пор не выбрасывают.

Янтарь, щедро рассыпанный между матрешками с аляповато выписанными таллиннскими панорамами на пузе — в лучшем случае литовского происхождения. В худшем — калининградский или польский: не стоит обольщаться.

Сохраняя верность минерологии, из Таллинна можно привезти поделки из доломита: в Средние века, кстати, работы ревельских камнерезов активно экспортировались по всему побережью Балтии. Сырье что тогда, что сейчас поставляет остров Сааремаа.

Разнообразные вещички из можжевельника — тоже, впрочем, чаще всего “островного” происхождения — не менее годный таллиннский сувенир для тех, кто уже облепил весь холодильник пластмассовыми магнитиками. Равно как и изделия из льна.

А вот свитера и прочие вязаные изделия с рынка под крепостной стеной на улице Мюйривахе — опять‑таки, имеют ценность скорее практическую. Большинство этнографических узоров — не местные, а позаимствованные у норвежцев.

2. Были в Olde Hansa, пробовали эстонскую кухню…

Ресторан Olde Hansa, оборудованный в бывшем городском пакгаузе без малого четырехвековой давности, равно как и его бюджетный вариант Kolmas draakon в кабачке ратушной стражи,— безусловные must go.

Правда, к собственно эстонской кухне предлагаемые там блюда никакого отношения не имеют. Это удачная, а главное — аппетитная и сытная попытка воспроизвести блюда из рациона средневековых бюргеров. По умолчанию — немцев.

Собственно эстонская, сельская кулинария — продукт на любителя. Адаптированный “под городских” ее вариант предлагается в ресторане Kuldse Notsu Kõrts на Дункри, 8. Подтянутый к стандарту высокой кухни — в ресторане Kaerajaan на Ратушной площади.

Тем, кто желает приблизиться к аутентичности максимально, можно посоветовать корчму Колу на территории парка-музея народной архитектуры в Рокка-аль-Маре. Тамошнее меню и антураж гарантируют погружение “в народ” образца XIX-ХХ веков.

3. Где тут у вас снимали фильм Электроник?

Таллиннцы устали отвечать "нигде". Вот реально. И уже давно искренне желают отыскать того горе-путешественника, который запустил об их родном городе настолько нелепый слух.

Что истине соответствует — так это факт использования здешнего Старого города в роли кинодекораций к целой плеяде лент, в свое время культовых — на территории одной шестой части суши так точно.

В Таллинне снимали фильмы Снежная королева, Визит дамы, Операция Омега и Корона Российской империи, Приключения желтого чемоданчика и Три толстяка. Бейкер-стрит отыскалась в Риге — но Таллинн в Приключениях Шерлока Холмса тоже мелькал.

Роль заграничного города Таймера в Электронике сыграли на пару Вильнюс и Тракай. А вот супермотоцикл, на котором гонял гангстер-иностранец Ури, был действительно взят напрокат у эстонского мотогонщика.

4. Остался еще день, хотим сплавать в Хельсинки

Нет, нет, нет. Даже если вы и вправду запланировали визит на северное побережье Финского залива, сообщать об этом вашим таллиннским знакомым необязательно. Не поймут.

До Хельсинки — рукой подать: плюс-минус три часа на пароме. Но туда принято плавать на заработки. На сезонные распродажи. На концерты мировых звезд у молодежи. У родителей — на художественные выставки.

Плыть в столицу Финляндии ради ее красот кажется таллиннцу странным. Средневековья ведь там нет вовсе. А центр города — практически тот же Санкт-Петербург. Разве что меньше, ухоженнее и без Медного всадника.

Скажите лучше, что собираетесь совершить морской круиз в Стокгольм. Шведское время в народной памяти эстонцев сохранилось как “старое доброе”. Желание нанести визит в былую метрополию — признак человека культурного и понимающего.