Человеческая трагедия

Виталий Манский, именитый документалист и победитель западных кинофестивалей, рассказывает о своем последнем фильме Родные, в котором показал, как последние три года раскололи украинскую часть его семьи

Ольга Духнич

Украина, Россия, Латвия. Это короткий вариант траектории жизни режиссера Виталия Манского, которого называют ключевой фигурой современной документалистики и любимцем европейских кинофестивалей. Он родился во Львове, как режиссер состоялся в России, а теперь живет в Латвии. И свой новый автобиографический фильм Родные, посвященный жизни большой семьи, из‑за российской военной агрессии разделенной территориально и идеологически, Манский сначала показал в Европе, а затем — в Украине.

На протяжении 2014–2015 годов он успел поговорить со своими родными во Львове, Одессе, оккупированных Донецке и Севастополе и вновь вернуться во Львов. Жизнь, мысли и диалоги с родственниками по разные стороны баррикад легли в основу картины, которая в конце января вышла на экраны Украины.

Манский — автор трех десятков документальных фильмов, неоднократно получавших главные призы на фестивалях документального кино в Сан-Франциско, Лейпциге и Флоренции. Также ему досталась слава провокационного режиссера после съемок фильма В лучах солнца о жизни восьмилетней школьницы из самой закрытой страны мира — Северной Кореи.

Он стал единственным из зарубежных режиссеров, кто получил возможность снимать жизнь и быт граждан Северной Кореи на условиях, что фильм станет пропагандистской историей об учении чучхе. Впрочем, получившаяся лента пхеньянским цензорам не понравилась, зато привела в восторг Запад: фильм вошел в топ-10 самых популярных премьер крупнейшего мирового видеосервиса Netflix, а авторитетный журнал о кинематографе The Hollywood Reporter назвал В лучах солнца “самым увлекательным исследованием государственной пропаганды”.

Хотя в России фильм немедленно осудили на государственном и дипломатическом уровнях, а министерство культуры РФ и вовсе открестилось от киноленты, в создании которой выступало соучредителем.

В 2014 году Манский подписал открытое письмо культурных деятелей России в поддержку Украины “Мы с вами!”, после чего перебрался в Латвию.

Про фильм о войне без войны и судьбе российско-украинских отношений именитый режиссер беседует с НВ по скайпу из родного Львова, где показ фильма Родные вызвал бурную дискуссию.

Пять вопросов Виталию Манскому:

Ваше самое большое достижение?
То, то я позволяю себе быть свободным.

Ваш самый большой провал?
Не помню таких.

На чем вы передвигаетесь по городу?
Я по жизни хожу пешком и всегда подбираю жилье таким образом, чтобы передвигаться пешком.

Последняя прочитанная книга, которая произвела на вас впечатление?
Это книга Зары Абдуллаевой Постдок. Игровое/не игровое, в которой она предъявила новый жанр искусства постдок.

Кому бы вы не подали руки?
Есть люди, которым я бы не хотел подавать руку, но подаю, и меня это сильно гложет. Делаю это, чтобы избежать публичного скандала, потом руку мою.

Семья — хорошая модель для понимания более глубоких процессов общества. Снимая фильм о войне в Украине на примере своей семьи, я не искал и не открывал нового для себя. Наоборот, стремился рассказать другим людям, что я чувствую и понимаю о ситуации в Украине.

То, что не видно на уровне общества, отчетливо проступает на уровне семьи. И слоган фильма История семьи — история страны очень точный. Свою семью я знаю очень хорошо, и ситуация раскола и разделения внутри нее мне тем более близка. Снимай я людей мне незнакомых, возможно, получился бы совсем другой фильм.

Первые съемочные дни я провел с мамой во Львове. Уже после аннексии Крыма, но еще до начала войны. Тогда, вначале, моя мама говорит, что Украина — это такое нейтральное место, и политика ее не интересует, лишь бы ничего не менялось и люди жили тихо. Когда я пытался натолкнуть ее на размышления, что после аннексии Крыма мы стоим на пороге войны, то она меня не слушала и не понимала. Для нее приготовление блинов во время нашей беседы было важнее. Важнее того, что в ее стране начинается катастрофа.

Спустя год я вернулся к маме в день ее рождения, а она ни о чем больше не могла говорить, кроме войны, и молила Бога о мире. Эта история моей матери, у которой за год выросло понимание историчности момента, появилась очерченная Родина,— очень показательная. Эти изменения с человеком, с целым народом проходят перед камерой, а драматург — сама жизнь. Ведь ни я, ни кто-либо другой не знал в 2014 году, чем все закончится. Мне, как россиянину, который умеет расшифровывать риторику пропаганды, тогда было понятно, что речь идет об оккупации гораздо больших территорий, чем Донецк и Луганск. Как и многие мои единомышленники, я опасался большой европейской войны.

В этом и цинизм ситуации, что Украина вынуждена воевать. Вместо радости победы и того, чтобы сосредоточиться на своем развитии, государство снимает молодых людей с лекций, отрывает от жен и девушек, отправляет в окопы. А добровольцами туда идут самые ценные люди страны. Финалом фильма должна была стать годовщина аннексии Крыма. Но позже произошло еще одно событие: мой львовский родственник Женя, один из безмолвных героев картины, уходит в армию. Это и стало смысловой драматической точкой фильма.

Как режиссеру, мне важно не делить зрителя на украинского, российского или французского, а вывести эту трагедию из пропагандистского пространства, персонифицировать ее. И это важно в мире за пределами Украины и России. Потому что вой­на в Украине для обывателя из Западной Европы — далекий и непонятный процесс, тем более своих забот полно. А Родные — это не сухой фильм с географическими картами и объяснениями. Он позволяет людям, которые слышали о далекой войне и каких‑то непонятных котлах, где гибнут военные, увидеть историю конкретных людей и испытать к ним персональные чувства — эмпатию, соучастие, сострадание.

В Амстердаме одна из зрительниц призналась мне после фильма, что на референдуме об ассоциации Украины с ЕС голосовала против Украины, а теперь ей стыдно за свой выбор. Если это действительно так, то свою задачу лента выполняет.

На просмотрах в Италии меня почему‑то часто спрашивали о Степане Бандере. Один из местных даже поинтересовался, как можно тепло говорить о стране, где улицы называют именем “местного Геббельса” и не лучше ли Украине отдать спорные территории РФ? Дело было в Триесте, и я предложил ему тогда вернуть Триест Австро-Венгрии и заодно восстановить последнюю, перелицевать всю карту Европы и еще пять лет повоевать в окопах Третьей мировой войны.

Для того чтобы этот фильм подействовал на россиян, его нужно показать не тысяче людей, а миллионам. Но сегодня это невозможно. В фильме присутствует словосочетание аннексия Крыма — а значит, он не получит прокатного удостоверения в России. Мы показали его в рамках фестиваля Артдокфест в трех российских городах, и он даже получил премию Белый слон Гильдии киноведов и кинокритиков России в номинации Событие года.

В Москве зал на 1.000 человек был полон, и люди долго не расходились. Многие из них говорили слова сочувствия, стыда, собственной вины. Но пусть украинцы знают, что несмотря на 86% населения, верящих в пропаганду, есть 14% людей, которые хотят, чтобы этот кошмар закончился.

Правда, у меня есть вопрос: а нужно ли вам, украинцам, знать об этом вообще? Вы ведь даже единственный голос рассудка из России — телеканал Дождь — запретили.

Работающий телевизор в семьях моих родственников — полноценный герой фильма. Когда‑то фильм Лени Рифеншталь Триумф воли был осужден Нюрнбергским трибуналом. Та же судьба должна постигнуть вечно включенный телевизор во времена этой войны. Он неотъемлемая часть жизни членов моей семьи, многие из них даже спят под телевизор.

Пророссийски настроенные украинцы на оккупированных территориях Донецкой и Луганской областей, в аннексированном Крыму — это разные сообщества с разной повесткой дня. Крым сейчас вживается в Россию и начинает осознавать, что вместо сказочного образа страны благоденствия они оказались в реальной стране, сильно отличающейся от мечты. И вот сейчас эти свои мечты они начинают прилаживать к реальности. При этом большая их часть не порвала окончательно с Украиной, сохранила украинские паспорта, и выбор программ в телевизоре показывает, что они все еще связаны с двумя странами одновременно.

Пророссийские жители Донецка и Луганска находятся в состоянии войны и растерянности. Их мечта вообще не реализовалась. Они считают ополченцев героями, но при этом свои автомобили прячут по лесам, чтобы их же собственные защитники эти авто не отжали. Сегодня они гораздо осторожнее в публичных оценках так называемой власти, которая существует в так называемых рес­публиках.

Никто из моих крымских и донецких родственников не был рад тому, что я приехал снимать о них фильм. То, что их точно объединяет, это общий неопределенный страх перед карающей силой — государства или местных вассалов.

Россия, безусловно, никогда не станет второй Северной Кореей, ею уже не сможет стать ни одна страна в мире. Но даже сам поворот в сторону тоталитарного государства — это катастрофа. А главное, ожидаемая катастрофа. Как иначе может вести себя государство, где у власти уже 16 лет находится один и тот де человек? И еще точно лет восемь будет находиться там же.

Российское общество не замечает, как теряет собственную свободу. Все эти реанимированные культы личности и жизнь за царя — очень тревожный сигнал. Но это возмущает меня, львовянина, исповедующего европейские принципы существования, а с позиции российского консерватора все вполне удачно складывается.

Потому все это происходит, но уже без меня. Я приезжаю в Россию только для проведения Артдокфеста и давно уже персона нон грата для министерства культуры РФ.

Фильм Родные в разных городах Украины вызывает разную реакцию. В Одессе его восприняли очень эмоционально, а во Львове — вдумчиво. Я очень рад, что почти все мои родственники, кроме тех, кто живут в Донецке и Севастополе, посмотрели фильм и согласились, что он нужен.

Какой бы ни была реакция на эту картину, нам важно начинать говорить о происходящем. И пусть вначале этот разговор будет об одной семье. Об одной стране у нас точно пока не получается.