Нагреть по-русски

Подкупая французскую прессу, Российская империя умудрилась успешно разместить во Франции многомиллиардные займы, большую часть которых никто никому не вернул

Олег Шама

В начале октября 1896 года из любого конца Франции до Парижа можно было добраться со скидкой в 75%. Дело в том, что в тот момент правительство собирало своих граждан в столицу поприветствовать дорогих гостей — российского императора Николая II с супругой.
Около 1 млн французов воспользовались щедростью властей, чтобы просто побывать в столице. Но многие ехали посмотреть на царя как гаранта своего финансового благополучия: вот уже несколько лет они на свой страх и риск покупали облигации российского государственного займа.

За год до приезда императора вся французская пресса начала в один голос расхваливать богатства России и убеждать читателей: мол, русские облигации — самый надежный способ сохранить и приумножить свои средства. Но сомнения оставались. Ведь слухи о недавнем страшном русском голоде (1891–1892 годов) докатились и до Франции. Чем эти русские будут отдавать долг в случае чего?

На этот вопрос все последующие годы, вплоть до начала Первой мировой войны, давали убедительные ответы самые авторитетные газеты и журналы Франции. Только в 1920–30‑х годах, когда Россией уже правили большевики, отказавшиеся обслуживать царские займы, французы узнали, почему их пресса ранее так усердствовала в рекламе облигаций — оказалось, что все редакции ежегодно получали взятки от российского министерства финансов. Размер мзды исчислялся миллионами. И те французы, которые не успели вернуть средства по обязательствам русских до войны, больше своих денег не увидели.

В 1871 году Франция проиграла войну Пруссии. Унижение усугублялось тем, что победительница отобрала у нее провинции Эльзас и Лотарингию, да еще и обязала выплатить 5 млрд франков золотом. Народ Франции жаждал реванша. В конце 1880‑х уже возникло общественно-политическое движение во главе с генералом Жоржем Буланже, сторонники которого требовали от властей немедленно начать войну за утерянные территории. Однако Франция была не готова воевать с сильным соседом хотя бы потому, что после громкого поражения оказалась в полной дипломатической изоляции. А без сильного союзника начинать войну с немцами было сродни самоубийству.

Союзник вскоре нашелся на берегах Невы — Россия тоже чувствовала себя одиноко на внешнеполитической арене. В 1891 году император Александр III заключил с Францией договор о военной взаимопомощи в случае, если Германия проявит агрессию к той или другой стороне соглашения. Но через пять лет царь неожиданно — ведь ему не было и 50 лет — умер от простуды. Парижу требовалась убедительная гарантия того, что новый император Николай II верен политике отца.

Как раз в это время в Париже планировали построить новый мост через Сену. Правительство Франции решило дать ему имя Александра III и пригласило нового царя на закладку. А чтобы показать, насколько Франция верна России, Елисейский дворец готов был свезти в Париж хоть всю страну, чтобы она поприветствовала Николая II.

5 октября 1896 года парижские улицы встречали российского императора с супругой Александрой и старшей дочерью Ольгой. Вдоль заранее опубликованного маршрута волновалось человеческое море: к 2 млн парижан добавилось 930 тыс. приезжих. Места у окон домов, мимо которых проезжала венценосная чета с эскортом, предприимчивые горожане сдавали в аренду.

В следующие четыре дня пребывания царя в Париже просиходило то же самое. Такое внимание было весьма лестным для императора, но слегка его утомило. “Ездили в Версаль. Стояли толпы народа. У меня почти отсохла рука, прикладываясь [к козырьку фуражки]",— писал в дневнике Николай II.

Journal des débats, газета политических и литературных дебатов, тогда призвала назвать Ольгами всех родившихся в октябре девочек — в честь дочери русского императора. “Другие предлагали выкупить дома напротив русской церкви, снести их и создать перед нею площадь с цветником,— писал русский историк Сергей Ольденбург, очевидец визита.— Было и предложение поднести имение русскому послу, барону Моренгейму, много потрудившемуся для приезда царя”.
Ажиотаж достиг своей цели — император оставил в силе военный союз. После армейского смотра Николай сказал: “Существует между нашими армиями глубокое чувство братства по оружию”. Словно и не было ни наполеоновских войн, ни Крымской войны, которую всего 40 лет назад Россия позорно проиграла в том числе и французам.

Помпезное признание в любви французов к русским проходило на фоне малозаметной операции правительства России по укреплению позиций империи на мировом финансовом рынке. Страна входила в индустриальную эпоху, и ей необходимы были деньги на строительство предприятий и железных дорог. При нехватке государственных средств их занимали за рубежом, продавая облигации под залог золотого запаса.

В 1880 году случился громкий скандал с железнодорожным зай­мом, который Россия намеревалась получить у Германии. Уже в берлинские банки завезли русское залоговое золото и выпустили акции, но вмешался канцлер Отто фон Бисмарк. Он всегда говорил: “Никогда не верьте русским. Они не верят даже сами себе”.

В последний момент канцлер велел играть отходную. И сделал это уничижительно: Бисмарк натравил на русских прессу. Газеты в один голос кричали о фальшивом залоговом золоте и нищете России. В итоге русские железнодорожные акции никто покупать не стал, и они пошли на Берлинской бирже ценных бумаг за 70% номинала. Золото срочно довелось перевозить в Париж.
Уже в 1888 году Александр III лично отправился в Париж — якобы на Всемирную выставку — и занял 8 млрд франков у тамошних банкиров на строительство железных дорог.

Однако всякий раз решать такие вопросы лично императору было не с руки. Дальше зарубежными займами занялись соответствующие министерства.

Помня о том, какую роль сыграла германская пресса в провале займа 1880‑го, российское министерство иностранных дел наладило “сотрудничество” с французскими журналистами.
В 1889 году во Франции выпустили первый 4‑процентный золотой заем на 125 млн руб. золотом (рубль тогда стоил четыре франка).

И простимулированная пресса взялась за дело. К примеру, в 1891‑м, в год подписания военного соглашения, Le Figaro сообщала в проплаченной статье: “Патриотизм и правильно понятый интерес французских сберкасс уже привел к окошечкам этих касс такое число держателей ценных русских бумаг, какое приходит туда только в часы всеобщего энтузиазма”.

Однако самый масштабный подкуп французской прессы начался с 1892 года, когда министерство финансов возглавил Сергей Витте. В Париже нашлась подходящая кандидатура на должность агента минфина, который обычно сообщал в Петербург обзоры рынков, биржевых процессов и экономической прессы. В 1894‑м им стал Артур Рафалович. Выходец из семьи известных одесских купцов, он подолгу учился во Франции, где состоялся как успешный политико-экономический журналист. Его родственники вели финансовые дела высокопоставленных чиновников России, поэтому Рафалович имел солидные рекомендации, был вхож и в кабинеты влиятельных функционеров Франции.

Едва приступив к обязанностям, уже в октябре 1895‑го он докладывал Витте: “Передал в 18 газет мнение относительно права конвертации, которым владеет российское правительство в отношении 4‑процентных займов”. То есть издания должны были убедить читателей, что русских облигаций не стоит бояться, так как их легко обналичить.

В том же году интерес к российским долговым бумагам начал спадать — рынок перегрелся. Кроме того, влиятельная газета Le Matin начала кампанию против русского минфина и самого Витте. Позже выяснилось, что это издание сотрудничает с японским посольством.

Витте отреагировал быстро: распорядился образовать особый фонд для расходов на популяризацию кредитных операций. В парижском банке Готтингер и К° на счету российского минфина разместили 250 тыс. франков исключительно для “работы” со СМИ.

И уже в 1896 году Витте успешно разместил во Франции второй госзаем на 100 млн руб.

Прикормленная пресса постепенно увеличивала расценки. Дальше всех пошла L’Echo de Paris. Руководство этой газеты, недовольное выделяемой суммой, даже написало своего рода жалобу в Петербург: “Можно лишь удивляться тому, что господин Рафалович, обладая огромной проницательностью, не может выделить L’Echo de Paris сумму немного более адекватную огромному влиянию, которое оказывает это издание”.

С началом Русско-японской войны в феврале 1904 года работа Рафаловича превратилась в ад. Нужно было детально просматривать все газеты несмотря на то, что они получили оговоренные гонорары и писали об успехах русской армии больше, чем о поражениях. К примеру, Le Figaro как-то сообщила, что каждый день войны обходится в 30 млн руб., хотя это были ежемесячные расходы. Рафалович в таких случаях добивался срочного опровержения.

ЗАПЛАТИМ ЗОЛОТОМ: Облигация госзайма
России 1906 года. В 1920-м подобные бумаги
были на руках у 1,6 млн французов

Еще не закончилась неудачная война с Японией, как Россию охватила революция. В марте 1905 года тогдашний министр финансов Владимир Коковцов отмечал: “При этих обстоятельствах г. де Верней, лицо официальное, выступил с требованием, для оценки которого я затрудняюсь подыскать соответствующие выражения. Оно сводилось к затрате нами 750 тыс. франков в течение трех месяцев на французскую политическую печать”. Речь шла о Морисе де Вернее, главе одного из биржевых синдикатов, близкого друга премьер-министра Франции Мориса Рувье. Несмотря на возмущение Коковцова, вся сумма была сполна выплачена. Ведь Россия нуждалась в дополнительных займах и не хотела, чтобы держатели облигаций — а это 10 млн человек — побежали их обналичивать.

В отчете о подготовке займа 1906 года Коковцов так охарактеризовал французскую прессу: “Она продажна — от самых крупных органов до бульварных листков. На печать громко жалуются все — от президента республики до последнего банкира, от ее недобросовестности страдают все, и на вопрос, что же делать, отвечают просто: payer [платить]”.

Агент минфина в письме правительству назвал журналистов и издателей “торговцами французским печатным словом”. Современный исследователь Лоран Мартен подсчитал, что с 1900 по 1914 годы Рафалович выдал французской прессе 6,5 млн франков (€ 23 млн в ценах 2005 года).

Только в октябре 1904‑го “зарплату” от русских получили 47 центральных и региональных изданий, 25 политиков и ученых-экономистов, которые писали панегирики финансовому благополучию России.

В 1910 году продажа облигаций русских займов принесла гигантскую сумму в 30 млрд золотых франков, 21 млрд из которых перекочевали в Россию. “История не видела такого массового перевода денежных средств в течение короткого периода”,— пишет исследователь Жоэль Фреймон.

Люди продавали дома, участки земли, фамильные драгоценности и покупали царскую бумагу — таков был ажиотаж среди прижимистых французов. Особенно их прельщал ловкий ход петербургских финансистов — они первыми предложили покупать займы на детей и молодоженов под немыслимые на то время 10–14%.

Возмущались этому единицы. Писатель Анатоль Франс взывал: “Наших граждан ждет гнусное будущее, если они готовы и далее одалживать деньги русскому правительству. Когда и после этих займов оно может убивать, вешать, уничтожать по своему усмотрению и игнорировать любое стремление к свободе и цивилизации на всем пространстве своей огромной и несчастной империи”.
Во Франции возник целый класс рантье, живущих только на дивиденды от своих вложений.

А к 1910 году на Парижской бирже каждая третья из акций и других ценных бумаг была русской.
Как утверждает российский историк Владлен Сироткин, Рафалович с командой искусственно поддерживали стоимость облигаций на бирже. Сеть заранее подкупленных дилеров во главе с Морисом де Вернеем искусственно сбивали котировки, если русские ценные бумаги начинали падать в цене. Только в январе 1904 года на такие операции, подкуп дилеров и финансовой прессы министр иностранных дел Владимир Ламсдорф выдал Рафаловичу из тайного фонда 200 тыс. золотых франков (сейчас около €750 тыс.).

Финансовая катастрофа произошла в одночасье для множества французов в 1918 году. Большевистское правительство России отказалось платить любые царские долги. В том числе и по облигациям. Большевики передали тайную переписку Рафаловича с Витте и Коковцевым французским коллегам, а те ее обнародовали как доказательство того, что в катастрофе с ценными бумагами виноват царский режим и продажная французская пресса, которая более 30 лет сознательно обманывала свой народ.

В 1920 году во Франции насчитывалось 1,6 млн держателей русских облигаций. К настоящему времени это число сократилось до 0,5 млн, и наследники все еще требуют от России вернуть деньги своих предков. А это 140 млрд золотых франков.