Выбор сделан

Представители отечественного среднего класса последние пару лет все чаще сознательно переходят в общении на украинский язык

Кристина Бердинских

Дарья Черкашина, директор по маркетингу и коммуникациям ProZorro, 11 лет назад приехала в столицу из тотально русскоговорящего Севастополя. И не ощутила потребности менять язык бытового общения. Но два года назад она полностью перешла на украинский. Сыграло свою роль желание преодолеть собственную слабость: ранее бывшая крымчанка дважды пыталась заговорить на языке Тараса Шевченко, и обе попытки завершились провалом. “Мне было тяжело переходить на украинский во время разговора: я постоянно говорила на суржике и со страшным акцентом”,— вспоминает Черкашина. Однако сейчас подобных проблем у сотрудницы ProZorro нет: она захотела изъясняться по‑украински и добилась своего.

Артем Волхонский, руководитель по развитию digital-сервисов Нова Пошта, стал говорить исключительно по‑украински на работе и в семье чуть раньше — три года назад. И стимулом для него стали события последних лет. “Думаю, мы бы и так перешли, но Майдан, а потом война стали катализатором”,— рассказывает он.

С 2014 года супруги Волхонские покупают книги только на украинском, все гаджеты также перевели на него. Языки общения их ребенка в детском саду — украинский и английский.

Волхонский объясняет: он и жена четче осознали, что значит их личная роль в поддержке гражданского общества и государства. “Один из главнейших символов государства — язык. Это [переход на украинский] такой же способ развивать страну, как, например, не давать взятки и платить налоги”,— объясняет сотрудник Нова пошта.

Подобных примеров сознательного перехода в быту с русского на украинский язык много. Особенно это заметно по соцсетям, говорит Володымыр Кулык, главный научный сотрудник Института политических и этнонациональных исследований НАН Украины. Но соцсети, где чаще встречаются люди с активной гражданской позицией, и вся Украина — это, мол, две большие разницы. И пока об общенациональной тенденции значительного увеличения тех, кто ранее был русскоязычным, а теперь полностью перешел на украинский, говорить рано: по данным Центра Разумкова, за последний год доля тех, кто дома “розмовляє”, а не “говорит”, выросла лишь на 1% — до 56% от общего числа респондентов.

Но хотя в массе своей соотечественники не спешат отказываться от русского в быту, к своему “языковому репертуару” они все чаще добавляют украинский, отмечает Кулык. Некоторые переходят на государственный полностью.

По наблюдениям ученого, на подобный выбор повлиял ряд факторов, в том числе политических. Особенно война. “Так или иначе люди реагируют на это какими‑то действиями”,— объясняет он.

Хореограф и режиссер Лариса Венедиктова не скрывает, что к переходу на украинский ее подтолкнули прежде всего политические причины. Она заговорила на нем во время Майдана, а после стала употреблять его все чаще и чаще, пока полностью не перешла на мову.

Венедиктова родилась в Киеве, но много лет провела в России — училась в Москве, жила в Сибири. Когда началась война, у нее просто пропало желание говорить по‑русски. “Это вызвано чувством ответственности за то, что Россия делает сейчас”,— рассказывает хореограф. При этом ее взрослая дочь остается русскоязычной — ей так проще. Но Венедиктова все равно общается с ней по‑украински. Из-за подобной принципиальности коллеги по культурному цеху даже упрекают хореографа в излишнем патриотизме.

Войну в контексте языкового выбора упоминает и Катерина Викторенкова, руководитель проектов Юридической сотни. Она россиянка, переехала в Киев девять лет назад и вообще не знала украинского языка. В Украине у нее своя семья и четверо детей.

Когда началось противостояние на востоке, для Викторенковой остро встал вопрос самоидентификации: она не хотела себя ассоциировать со страной, напавшей на Украину. “Я вроде бы и здесь [в Украине], но я будто и “они” [Россия]",— объясняет она.

Чтобы быть “здесь”, Викторенкова для начала наняла украиноязычную няню своим детям. Самой же ей мова давалась сложно: сказалось то, что в Киеве непросто погрузиться в нужную языковую среду. Тогда Викторенкова — а дело было в 2015‑м — провела семейный летний отпуск во Львове. И это помогло. “Тяжело было, когда знакомые говорили: да не мучайся, не ломай язык, говори по‑русски, тебе же так проще,— вспоминает она.— Я отвечала: терпите”.

Мария Гречанык, 31‑летний психолог из Запорожья, также называет Майдан и начало войны Рубиконом, за которым началась ее персональная языковая украинизация. “Я психолог и понимаю: язык формирует наше сознание”,— рассказывает она.

Мол, если человек говорит по‑русски, он в основном ищет и русскоязычный контент. И так получается, что часто черпает информацию из российских ресурсов. Если же человек украиноязычен, то он и вокруг себя формирует соответствующий контент.

Сейчас Гречанык перешла на украинский, ее муж остался русскоязычным. Но со своим двухлетним ребенком оба родителя говорят по‑украински.

На работе же психолог продолжает общаться на русском с говорящими на нем клиентами: мол, тем так комфортнее. “В работе я некатегорична, для меня главное — контакт с человеком”,— объясняет Гречанык.

И к русскоязычной среде украинцев она также относится спокойно.

Среди сознательно выбравших украинский много и тех, для кого поворотным моментом стало рождение детей.

По словам юриста Дмитрия Гадомского, как только на свет появилась его дочь, они с женой решили: с ребенком оба станут говорить по‑украински. “Проживая в Киеве, русский она и так выучит, потому что на улицах его много”,— говорит юрист.

Подобных историй в последние годы становится все больше, говорят эксперты.

Наталья Вовк, директор по коммуникациям Фонда Виктора Пинчука и EastOne, рассказывает, что выросла в русскоязычной семье. Ее муж — Сергей Вовк, директор Центра транспортных стратегий,— родом с Подолья, и для него украинский является базовым. После свадьбы супруги “на автомате” продолжили общение на удобных для них языках. Их друзья-иностранцы часто удивлялись: как муж и жена между собой говорят на разных языках и не ощущают дискомфорта?

Рождение ребенка стало точкой перехода: семья Вовк единогласно решила, что сын должен быть носителем украинской идентичности, и базовый язык у него будет соответствующим.

Теперь не только оба родителя общаются с сыном на украинском — они и няню ему нашли подходящую.

Сейчас уже трехлетний Вовк-младший говорит с семьей и друзьями по‑украински, изучает английский и смотрит мультфильмы на русском. “Его русизмы или англицизмы в речи звучат забавно, по возможности стараемся корректировать, но без фанатизма — понимаем, что два-три года все расставят по своим местам”,— уверена Наталья Вовк.

Соцопросы показывают, что 68% украинцев считают украинский язык родным. По данным Центра Разумкова за 2017‑й, на нем дома говорят — исключительно или преимущественно — более половины респондентов. И тенденция роста этого показателя есть, хотя она и не слишком значительная: за шесть лет — с 52% до 56%. При этом исследования последних лет не учитывают состояния дел в аннексированном Крыму и на оккупированном Донбассе, что также может отражаться на цифрах, отмечают социологи.

Но Кулык, профессионально погруженный в языковую тему, все же отмечает прогресс. Прежде всего есть увеличение числа тех, кто теперь использует русский и украинский в равной мере. И значительно сократилась доля соотечественников, которые употребляют исключительно русский, говорит ученый.

Кулык уточняет, что многое зависит от того, как попытки перехода на украинский воспринимает окружение каждого конкретного человека.

Поменять язык повседневного общения — это серьезный труд. И для идущих по этому пути сопротивление близких и язвительные насмешки окружающих равносильны, как правило, поражению.

Черкашина из ProZorro помнит, что некоторые ее знакомые поначалу подшучивали над ней. Но большинство друзей ее выбор откровенно поддержали: мол, молодец, что так упорно пытаешься перейти на украинский. “Это меня вдохновляло”,— рассказывает она.

Тогда же Черкашина дала себе слово: ни при каких обстоятельствах не переходить на русский язык. Даже на собеседованиях, совещаниях и важных выступлениях. “Только украинский, только хардкор”,— поясняет бывшая жительница Севастополя.

За три месяца “переходного периода” девушка прекратила страдать сама, мучить окружающих и как‑то незаметно начала даже думать по‑украински.

Кулык говорит, что некоторые люди, уже перейдя на украинский, практикуют его в основном дома. А на работе общаются на русском. Особенно если на нем же говорит начальство. “Медиа, быт и образование постепенно двигаются в сторону украинского. Следующая ключевая точка — работа”,— считает ученый.

Медиаэксперт Отар Довженко, написавший в 2015‑м статью Про язык без истерик, отмечает: в последние годы в обществе уменьшился страх перед употреблением украинского в публичной сфере в русскоязычных городах. Даже государственная политика по внедрению языковых квот на радио и телевидении не вызвала бури эмоций в обществе и какого‑либо значительного сопротивления, говорит эксперт. Теперь, мол, даже русскоязычные люди считают, что нужно больше украинского. И говорят об этом на русском.

Все процитированные в статье люди общались с НВ на украинском языке.