Свободные радикалы
1 января 1970, 03:00
Японская fashion-индустрия многолика. Ваби-саби — это всего лишь одно из ее проявлений. Но как же оно восхитительно и заразительно
Елена Дружинина
Музей Метрополитен, Нью-Йорк (США). 4 мая здесь открывается выставка в честь основательницы бренда Comme des Garcons Рей Кавакубо. Самая видная фигура японской fashion-сцены станет вторым дизайнером (после Ива Сен-Лорана в 1983‑м), которому авторитетный Институт костюма при жизни посвятит сольную экспозицию. Одного этого достаточно, чтобы понять, как высока степень влиянии моды Страны восходящего солнца на западный мир.
Открытию выставки предшествует благотворительный бал Met Gala, проводимый под патронатом журнала Vogue. По количеству знаменитостей и зрелищности их нарядов красная дорожка мероприятия конкурирует с такой же красной оскаровской дорожкой в Голливуде. Fashion-инсайдеры ждут первого понедельника мая с особым трепетом. А все потому, что представить Рей Кавакубо, принимающую бал вместе с гранд-дамой американского Vogue Анной Винтур, так же сложно, как и вообразить далай-ламу на пенной вечеринке.
Шумиха, пати, селебрити — это все не про нее. Больше любой музыки Кавакубо вдохновляет тишина, она крайне редко появляется на публике, не выходит на поклон после своих показов, а лицами рекламных кампаний Comme des Garcons скорее станут птицы или рыбы, чем голливудские звезды. Стилистам знаменитостей тоже придется несладко — адаптировать наследие авангардного дизайнера под земные вкусы Ким Кардашьян, 36‑летней американской фотомодели, в жилах которой течет горячая армянская кровь, будет непросто.
В апреле 1981‑го все было по‑другому. Первый парижский показ творческого (и не только) тандема Рей Кавакубо и 38‑летнего дизайнера одежды Йоджи Ямамото вызвал у прессы гораздо меньший интерес. В зале было много пустых мест. Но те немногие гости, что увидели эпохальное шоу своими глазами, получили сильнейшие впечатления. Достаточно скоро во французской столице заговорили о “японском авангарде”, к которому, помимо упомянутых дизайнеров, западная публика причисляла и Иссэй Миякэ.
До вторжения в Париж Кавакубо и Ямамото японскую моду все же больше ассоциировали с Кензо Такадой и Ханае Мори, которые еще в 1970‑х познакомили европейцев со свободным кроем кимоно, широкими рукавами и ярким шелком в натуралистические принты. Экзотично? Несомненно. Но в целом вполне удобоваримо для западного вкуса.
Кавакубо и Ямамото, в отличие от своих предшественников, не стремились к компромиссу между Востоком и Западом. Их радикальные коллекции шли вразрез с устоявшимися в остальном мире представлениями о красоте. В эпоху гламура с его тягой к подчеркнутой женственности и буйству цвета представители японского авангарда намеренно уходили от кроя, который мог хотя бы намекнуть на очертания тела. Бесформенные, зачастую весьма абстрактные силуэты, размытые границы между мужским и женским, грубые ткани с эффектом поношенности, страсть к тотальному черному, вырванные и снова пришитые самым иррациональным образом детали — все это навевало мысли о последствиях ядерной катастрофы, а к японской моде надолго прикрепился ярлык “хиросимский шик”.
Я выйду на пенсию не в этой жизниЙоджи Ямамото,
дизайнер
Шоковую реакцию европейцев легко объяснить пресловутой разницей менталитетов. Триумвират Кавакубо—Ямамото—Миякэ представил абсолютно новую эстетику, которая не имела ничего общего с привычными для западного человека понятиями симметрии, правильности и баланса, и потому казалась ему ничем иным, как антиэстетикой.
Меж тем японцы видели в авангардном дизайне продолжение столь близкой к их родной культуре философии ваби-саби. Эта концепция веками не ложилась на бумагу, а передавалась из уст в уста от учителя к ученику. Ее не просто облечь в четкие формулировки и уж тем более невозможно в полной мере донести до иностранца. Ваби — непритязательная простота, саби — налет архаики.
Один из наиболее доступных нашему пониманию примеров — чайная церемония. Долгое время она была в Японии привилегией правящих слоев общества, предпочитавших наслаждаться ароматным напитком из утонченных китайских сервизов при полной луне. Но в середине XV века монах Мурата Шуко совершил переворот в сознании своих учеников, предложив им пить чай из простой японской посуды и научиться ценить красоту луны, прикрытой облаками. Вот эта ода несовершенствам — будь то полумесяц или трещинки, приобретенные чашками в течение жизни,— похоже, и есть лейтмотив философии ваби-саби.
Японским деконструктивистам удалось перевести ваби-саби на язык моды и воспеть преходящую человеческую красоту в несовершенстве одежды: необработанные края, выпущенные наружу швы, монохромность, асимметрия, сложные драпировки, гипертрофированные объемы, узлы и банты вместо застежек. Чем лучше понимаешь философский подтекст этих дизайнерских решений, тем менее странными они кажутся.
К концу 1980‑х и началу 1990‑х зерна японского деконструктивизма дали ростки в душах молодых дизайнеров Европы и Америки. Со временем стало ясно: японский авангард — это бомба замедленного действия с широчайшим радиусом поражения. Ее взрывной волной в разное время в разных местах накрыло бельгийского дизайнера Мартина Маржелу и его звездных коллег, британца Джона Гальяно, американца Рика Оуэнса и австрийца Хельмута Ланга, чей бренд Helmut Lang в 2006‑м приобрела японская Link Theory Holdings Co., мировой производитель модной одежды.
Получив влияние в fashion-индустрии, пионеры японской моды также оказали существенную поддержку следующему поколению своих соотечественников, благодаря чему мир узнал о Джун Такахаши, Джунья Ватанабе, Тао Курихара, Кей Ниномия, Дай Фудзивара, Лими Феу (дочь Йоджи Ямамото).
Популяция “ворон”, как называли первых адептов восточного деконструктивизма, неуклонно разрасталась. А японские идеи, каким‑то чудом не утратившие своей прогрессивности за 40 лет, и сегодня оказывают мощное воздействие на формирование креативных умов во всем мире.
Украинский дизайнер Елена Буренина, чьи коллекции получили высокую оценку Кензо Такады, вспоминает, что во время учебы в Central Saint Martins ей довелось изучать работы Рей Кавакубо. “Тогда я осознала, что больше никогда не буду прежней,— говорит она.— Мой природный бунтарский дух дизайнера будто бы обрел крылья. Я больше не испытывала страха творить по‑настоящему, я стала свободной”.
Рей Кавакубо любит повторять, что она не создает вещи. И действительно, ее артовые коллекции для Comme des Garсons больше похожи на скульптурные группы, которым место в музее, а не в вагоне метро. Дизайнер никогда не стремилась быть понятой, ее единственная цель — создавать то, чего никогда ранее не существовало, и если вдруг людям нравятся дерзкие эксперименты Comme des Garcons, она обычно чувствует разочарование: выходит, ее произведения недостаточно революционны. “Если это ненавидят, значит, мне удалось сделать что‑то по‑настоящему новое”,— признается Кавакубо.
С таким подходом финансовый крах кажется неминуем. Как бы не так! Только за пределами родной Японии у Comme des Garcons более 200 точек продаж, а годовой доход компании исчисляется сотнями миллионов долларов. Рей Кавакубо являет собой редчайший пример сочетания креативного и бизнес-талантов.
Первая линия Comme des Garcons неизменно остается полем для самых немыслимых творческих экспериментов Кавакубо. Но в результате грамотной диверсификации в построенной ей империи сегодня уживается еще более двух десятков брендов, на базе которых и создаются концептуальные, соответствующие духу Comme des Garcons, но при этом функциональные и коммерчески успешные коллекции. Что интересно, развитие некоторых из этих сублейблов Кавакубо доверила своим молодым протеже — Джунье Ватанабе, Тао Курихаре, Фумито Ганрю и Кей Ниномие. Как для такой независимой творческой единицы японка преуспела в сотрудничестве с коллегами: на ее счету ряд нашумевших коллабораций с мейнстрим-брендами — от H&M до Louis Vuitton. Но, наверное, самый социально значимый проект Кавакубо — международная сеть концепт-сторов Dover Street Market, присутствие в которых является высшей степенью признания для самых прогрессивных дизайнеров современности.