Русские сказки

Именитая российская журналистка Юлия Латынина говорит о росте насилия в своей стране, называет его причины, а затем рисует утопии — о том, что происходило бы в России, если бы место Путина занимали, к примеру, Немцов, Черномырдин или даже Лужков

 

Ольга Духнич

 

 

Юлия Латынина — одна из немногих российских журналистов, кто не обходит тему финансовых махинаций в высших эшелонах власти своей страны. На страницах Новой газеты и в эфире радио Эхо Москвы, где журналистка ведет программу Код доступа, она раскрывает особенности коррупционных отношений между государством и Русской православной церковью, рассуждает о политических ошибках президента Владимира Путина и дает свою интерпретацию наиболее резонансных политических событий.

Два месяца назад Латынина неожиданно взяла продолжительный отпуск и вместе с семьей покинула Россию. Причиной спешного отъезда стал поджег ее автомобиля. За год до этого журналистка уже пережила нападение на улице — неизвестные в центре Москвы, недалеко от редакции радио Эхо Москвы, вылили на нее ведро нечистот. Все эти события Латынина напрямую связывает со своей журналистской деятельностью и не скрывает: в нынешнем российском истеблишменте недоброжелателей у нее достаточно.

В настоящее время она путешествует по Европе и работает над книгой по истории христианства. Она соглашается побеседовать с НВ по скайпу и признается, что впервые за многие годы испытывает чувство страха. Что, впрочем, не мешает ей делать достаточно хладнокровные выводы о настоящем и будущем России.

В России в последние годы возникли банды “штурмовичков”. Они избивают журналистов, активистов и правозащитников, срывают протесты и “антироссийские” мероприятия. Но все эти “сербы”, НОДы, ЧВК Вагнера — это абсолютный фейк. Точно так же в советское время коммунисты создавали по миру многочисленные комитеты в защиту мира, которые якобы действовали независимо, но на самом деле управлялись коммунистической партией.

Страна, которая расстреливала троцкистов и бухаринцев, никогда не пускала и не пустит насилие на самотек. Единственное, что было важно Советскому Союзу тогда и России сейчас, — это создание иллюзии независимости и использование полезных идиотов. Появление таких групп позволяет Кремлю сказать: нет, мы здесь ни при чем, это все какие‑то другие люди делают, и формально они правы.

Такие группы реализуют многое, что Кремль формально не заказывал, а также вещи, которые Кремлю откровенно неприятны. Например, такие, как убийство Бориса Немцова. Понятно, что, если вы даете этим людям некие общие указания, вы не можете быть недовольны тем, что они зарабатывают свой статус. Потому что каждый человек, а особенно тот, кто занимается мелким и грязным делом, делает это не для того, чтобы укрепить рейтинг Путина, а чтобы укрепить собственную значимость.

Эту схему с “самостоятельными” специалистами по насилию российские власти уже использовали на Донбассе.

То, что сейчас происходит внутри России, — такой себе внутренний Донбасс. И это ответ на вопрос, какая следующая у Путина будет история после Донбасса. Сначала была Грузия, но Грузия закончилась, потом был Крым — Украина, но и Украина не выгорела. Тогда все переглядывались и думали, а что будет дальше, неужели мы замутим что‑нибудь в Эстонии? Но по мере сокращения возможностей экспорта насилия на внешние рынки, а также в целях укрепления собственного пиара и собственного имиджа это насилие будет развиваться на рынке, где у него заведомо нет конкурентов. То есть на внутреннем российском.

Это все напоминает ситуацию с Газпромом. Еще лет десять назад самые большие деньги Газпром зарабатывал за рубежом, потом — чуть поменьше в ближнем зарубежье, в той же Украине, и какие‑то копейки внутри России. По мере того, как по зависящим и даже связанным с Газпромом обстоятельствам зарубежные рынки становились меньше и хуже, цена газа на внутреннем рынке росла. Так и цена насилия на внутреннем рынке будет расти, потому что здесь Путин полностью определяет правила игры.

Рост этого насилия внутри страны — одно из следствий того, что Путин идет на следующий президентский срок. Раньше, когда у нас было много денег и телевизора, с президентскими рейтингами было все хорошо. Но деньги закончились, и телевизор закончился. Центральные каналы страны смотрят всего несколько миллионов россиян. Их в десятки раз меньше, чем тех, кто посмотрел в сети фильм Навального Он вам не Димон. Зато насилие осталось.

Мы должны понимать, что это еще небольшое насилие, и нам далеко до тоталитарных государств или какой‑нибудь Венесуэлы. Но понятно, что чем весомее будет размер путинской оппозиции, тем активнее будут проявления этого насилия. Как говорил Сталин, по мере продвижения к коммунизму классовая борьба будет усиливаться — ну вот она и будет усиливаться.

Я пессимистически оцениваю возможность любой широкой народной мобилизации против нынешнего политического истеблишмента. В России достаточно небольшой молодежный пузырь. И даже если сейчас ситуация более-менее скудная, кушать есть что. Не думаю, что нас ожидают серьезные перемены как в результате того, что люди выходят на улицы, так и в результате политического переворота. Этот режим, как и, например, режим Франсиско Франко в Испании, вероятнее всего, физиологически доживет до смены поколений.

В то же время оппозиция в лице Навального останется оппозицией. Есть известная история про лягушку, которая упала в сливки и стала тонуть, но так сильно работала лапками, что взбила из сливок масло. Навальный — это как раз такая лягушка, ну а куда ему отступать?

Одна из важных вещей, которые может делать политическая оппозиция и что должна делать культурная элита,— напоминать самим себе, что Россия — это не только госпожа Поклонская или господин Мединский, что страна не сводится к этим “моральным авторитетам”.

Одна из немногих вещей, которые могли бы спасти Россию,— это правая диктатура в стиле Августо Пиночета или Южной Кореи. Я в этом случае даже с какими-то личными вещами готова смириться. Но, честно говоря, я не вижу в России субъекта, который мог бы эту диктатуру осуществить. Сложно себе представить такого человека — выходца из нынешних силовиков или нынешней армии, который возьмет власть для того, чтобы делать в стране нормальную рыночную экономику, и который научит людей думать самостоятельно.

Путин — безусловно, личность, меняющая Россию, а не функция от российских политических институтов и уж точно не историческая необходимость. Честно говоря, я не верю ни в какие исторические необходимости. Всякая историческая необходимость в девичестве была чьим‑то персональным решением.

В чем, например, была историческая необходимость Михаила Саакашвили, который пришел в абсолютно разлагающееся неэффективное государство и построил его, как с иголочки? Ни в чем. Мог прийти любой другой, который бы стал воровать, и все говорили бы: знаете, Грузия на это обречена.

С другой стороны, мы видим, что в Украине Саакашвили не удалось повторить свой грузинский успех, и, к сожалению, он напоминает сбитого летчика. Если бы в 1999 году на президентских выборах победил Юрий Лужков, то ничего бы не изменилось по сравнению с сегодня, просто все началось бы гораздо раньше, а Игоря Сечина звали бы Елена Батурина.

Однако если бы на месте Путина оказался любой другой человек, например Борис Немцов или Виктор Черномырдин,— я специально называю сейчас вполне реальных кандидатов, которые рассматривались как преемники Ельцина и которых Ельцин из ревности сам придушил, — то понятно, что история страны сейчас шла бы по совершенно другому пути. Я тешу себя мыслью, что Россия развивалась бы, может, не так интенсивно, как Китай, но по ряду параметров выглядела бы очень прилично.

Я не верю в решающее влияние команды, которая окружает Путина, на него. Никакая свита не делает короля, это король делает свиту. Я понимаю, что там есть позитивная обратная связь и страхи, которые циркулируют в верхушке, но повторяю: те решения, которые принимал Путин по Украине и Крыму, вызывали панику среди его ближайших друзей.

Например, бедный Геннадий Тимченко был лишен возможности использовать свои частные самолеты, зарегистрированные на финскую компанию, и даже жаловался по этому поводу в интервью. Но в то, что Путин живет в каком-то своем альтернативном мире, я верю: об этом в свое время очень верно сказала Меркель.

Европа переживает закономерную поляризацию политических взглядов, и я не считаю поправение европейского электората чем‑то удивительным. Я сама правая, и будь я француженкой — голосовала бы за Франсуа Фийона, с большой осторожностью относясь к Марин Ле Пенн. Будь я немкой — голосовала бы за Немецкую альтернативу.

Страна, которая расстреливала троцкистов и бухаринцев, никогда не пустит насилие на самотек

Все происходящее в Европе нынешней напоминает Европу 30‑х, когда традиционный истеблишмент, укоренившиеся партии с понижением избирательного порога стали терять поддержку, а соответственно, ее набирали радикалы как правого толка, вплоть до фашистов, так и левые — коммунисты или социалисты.

Сегодня левый политик рассказывает европейцу, что он бесконечно виноват перед колонизированными народами и исламом. Поэтому, когда беженец приезжает в Европу, европейцу нужно отдать все и при этом продолжать чувствовать себя виноватым. Но люди встречаются с реальными беженцами и видят людей абсолютно нетерпимых к любым европейским ценностям, в том числе и к свободе. А значит, все не так просто, как это объясняют люди типа [лидера Лейбористской партии Великобритании] Джереми Корбина.

В Великобритании есть общины, в которых женщины не умеют говорить по‑английски и вообще не знают, что они живут в Великобритании. Не знают, что у них есть какие-то права и свободы. И когда человек выражает свою обескураженность этим фактом, а ему в ответ говорят, что он исламофоб и фашист, то у него возникают подозрения: что‑то здесь не в порядке.

А поскольку левый истеблишмент построил свой миф на утверждениях, которые все больше расходятся с реальностью, то он всячески цепляется за этот миф. Это приводит к еще большей радикализации тех, кто объясняет нам необходимость борьбы с потеплением, фашизмом и ГМО.

Не знаю, когда я вернусь в Россию и в какой это будет форме. Я могу сказать, что мне впервые страшно, и это новое для меня чувство. Еще несколько лет назад я так не боялась, и меня раздражали вопросы: ах, не боитесь ли вы за свою жизнь? Не страшно ли вам жить при дикой путинской диктатуре? Все это было просто неприлично спрашивать на фоне российского опыта 1937 года и ситуации, когда Россия действительно была тоталитарным государством.

Тогда было ясно, что в современной России на самом деле ничего подобного не происходит. И когда мне напоминали, сколько там убито журналистов, я всегда шутила: проблема не в том, что они были российскими журналистами, а в том, что они были российскими гражданами.

В России вообще много убивают. Если ты россиянин — в этом проблема, и это не связано с тем, что ты журналист. А сегодня то, что я российский журналист,— проблема, и я не знаю, как я, Новая газета и радио Эхо Москвы будем ее решать. За жизнь я, может, и не опасаюсь, но валяться с переломанными ногами мне бы тоже не хотелось.